Причина выжить

— Антон, блядь, ну помоги же мне! — я знаю, что орать на него бесполезно и несправедливо, но чёртова рыбина изрезала мне плавниками все пальцы, пытаясь отстоять своё право на жизнь. От холода я не чувствую боли, но сеть, из которой я пытаюсь выцарапать этот драгоценный улов, уже вся в крови и запуталась окончательно. Рыба не сдаётся, Антон не реагирует, и, окончательно плюнув на сохранность сети, я выдираю удерживающие её колышки и с силой швыряю спутанный комок об лёд. Оглушенная рыба замирает. Сидящий рядом Антон смотрит на рыбу. Их глаза одинаково пусты и бессмысленны. — Всё, сеть можно выкидывать! Я не распутаю её никогда! О, чёрт! Что мы тогда будем есть? — Найдём что-то. Найдём? Как оптимистично! Я-то найду, безусловно, меня и в лагере покормят. А еду для тебя придётся искать мне, потому что порции у нас давно такие, что разделить их на двоих уже не представляется возможным. И каждая порция на строгом счету у хранителей. Голод здесь так же привычен, как холод. Никто не помнит, когда в последний раз ел досыта. Зато голод — лучшая приправа. Наша обычная теперь еда — жиденький рыбный или птичий бульон с крохотными волоконцами мяса и какими-то сушёными корешками, без соли и перца, кажется всем верхом кулинарного искусства. Даже дети, немногочисленные дети в нашем лагере, вечно закутанные до самых глаз в шарфы и платки, бледные и молчаливые, не капризничают над едой. Торопливо оттянув шарф под подбородок, они глотают бульон жадно и быстро, опрокидывая миски, чтобы вылить себе в рот последние капли. Еда — второе место в рейтинге ценностей этого мира, вы же помните? Я выжимаю капли крови из порезов на побелевших от холода пальцах, таким образом промывая раны — это единственный доступный мне антисептик. Я не умею ловить дурацкую рыбу, этим занимаются добытчики. Я не умею готовить супы и общаться с замороженными, уговаривать их поесть и попить — этим занимаются хранители. Я не умею, блядь, не умею и не хочу уметь! Я хочу совершенствовать лесные ловушки и метать ножи, хочу расстреливать мишени из первобытного оружия, хочу ловить лазутчиков и сидеть на камне, вглядываясь в кромку чёрного леса. Но вместо этого я теперь по ночам ставлю сети и капканы, сражаюсь с сетями, неумело сдираю чешую или шкуру с редкого улова, режу пальцы о плавники, блюю от вида заячих кишок, развожу костры в укромных местах и варю отвратительную похлёбку, чтобы одну её часть запихнуть в Антона, а остальные заморозить до следующего счастливого случая, ведь улов редок и нерегулярен. Я сплю так мало, что в мешки под глазами скоро поместится и сам Антон. Я добровольно иду в дозор на озеро, потому что там можно ловить рыбу, но я не охраняю вообще ничего, надеясь только на удачу. Я заебался. Я скоро упаду и не встану. Моя единственная надежда — что он когда-то сможет сойти за нормального, а я смогу забрать его из заброшенной лесной землянки, случайно найденной в одно из ночных дежурств, и привести в общину. Поэтому кроме рыбалки, охоты и кормёжки, у меня есть ещё одно дело. Похерив окончательно все свои правила, я безбожно копаюсь в воспоминаниях. — Помнишь наши последние гастроли в Сочи? — Помню. — Расскажи, что именно помнишь? — Море. Тепло. Совершенно безлунная ночь, зато звёзд столько, что не сосчитать. Лучи далёких дискотек пронзают тёмное небо. Но на этом безлюдном пляже нет ни души, кроме них двоих. Друзья давно отказались от продолжения банкета и спокойно спят в своих номерах, только эти неугомонные двое допивают на ночном пляже бутылку какого-то странного, слишком пряного, рома. Антон со смехом падает на ещё не до конца остывшую гальку, и Арс понимает, что ещё чуть-чуть — и его придётся нести в отель на спине. Плевать. Ночь слишком хороша, чтобы читать ему морали о вреде выпивки. — Что самое важное в жизни, Шаст? — Блядь, Арс, только не твоя пьяная философия, прошу, умоляю! Пощади! Отдай бутылку! — Отдам, когда ответишь. Скажи. Первое, что придёт в голову. — Не знаю. Почему вообще нужно выбирать что-то одно? — Ну скажи два. — Любовь? Деньги? — Ты спрашиваешь или отвечаешь? — Спрашиваю. Я не знаю. Отстань, Арс, иначе… — Что иначе? — Ты пойдёшь купаться! — Что? Антон, нет! Не тяни меня! Я в одежде, мать твою! У меня телефон в кармане! Ну телефон хоть забери! Шаст!!! Антон!!! — Антон, что самое важное в жизни? — Ты уже спрашивал. В Сочи. — Ещё раз спрошу. Многое поменялось с тех пор. — Я опять скажу, что не знаю, — а я уже знаю, Тош. Огонь, еда и оружие. Но ночь недостаточно хороша, чтобы читать тебе морали. — А если я буду настаивать? — То в этот раз тебе придётся купаться в проруби. Я улыбаюсь. Я счастлив. Это то, ради чего я разговариваю с ним ночи напролёт. Мне нужны не ответы, а эти прорывающиеся сквозь пелену безразличия шуточки, эти искорки сарказма в его глазах, которые гаснут так же быстро, как искорки нашего крохотного несмелого костра. Эти проблески сознания. Секунды. Сейчас он опять превратится в рыбу. Но раньше не было и этого. — Как тебе удалось выбраться из Москвы, Шаст? — Случайно. Я был не в Москве, в Подмосковье. — Сам? — Нет, — Антон не уточняет, и я понимаю, что он был с ней. Меня терзает любопытство, но я не буду спрашивать. Я слишком хорошо знаю все возможные варианты. Я видел их все своими глазами. Проезжать мимо голосующих на обочине людей было ужасно. Семьи, иногда с детьми, стоящие на морозе возле беспомощно заглохших машин. Дети чаще оставались в салоне, их красивые цветные пуховички, так подходившие для модных лыжных курортов, совсем не защищали от настоящей северной зимы. Взрослые были одеты не лучше. Короткие курточки, столь любимые автомобилистами, с совершенно бесполезными при этой температуре мембранами, отражающими слоями и прочими модными штучками, которые рекламировали консультанты в магазинах. Арсений понимал, что они обречены. Да, им удалось сбежать из эпицентра, но они пожалеют об этом. Пожалеют о том, что выбрали медленную смерть, а не быструю. Живые позавидуют мёртвым. Арсений понимал, что в его спортивную тачку не влезет даже семья из трёх человек. Арсений понимал, что гружёная машина будет жрать больше бензина. Арсений понимал, что каждый литр бензина — это километры дороги, отделяющие его от оставшегося за спиной ада. Арсений понимал, что если остановится, обречены будут не только они, но и он сам. Он ненавидел себя каждый раз, когда с надеждой вытянутые руки почти касались пассажирской двери, он сжимал руль так, что ногти впивались в мягкое покрытие, оставляя на нём уродливые следы — и вдавливал педаль газа в пол. Беспокоиться о руле уже незачем — ведь его машина так же заглохнет на обочине через каких-нибудь двести километров, высосав до донышка пустой бак. Открыв багажник, в этот момент он впервые расставит новые приоритеты, горько смеясь над упакованными чемоданами, распихивая по карманам ножи и зажигалки, набивая рюкзак консервами, натягивая на себя все имеющиеся свитера. И почему-то думая в этот момент о Шастуне, о том, что его привычка носить вещи на три размера больше и пуховики по колено была не такой уж и дурацкой. Уходя, Арсений оглянулся на машину. Как легко представить, что это просто неудачный зимний пикник, что навигатор завёл их в какое-то странное место, что сейчас двери распахнутся, и на обочину выйдет неунывающий Серёга, который, конечно же, наколдует из ниоткуда термос с горячим чаем. И ворчащий Димка, уткнувшийся в открытую на телефоне карту, пытающийся понять, куда они заехали. И Шаст в том самом жутком пуховике по колено, конечно, сразу же достающий сигареты, натягивающий покрепче капюшон, беззлобно матерящийся на Серёгу, что согреваться нужно не чаем. Серёга, Димка, Шаст… Связь давно не работает, и узнать, что с ними случилось — невозможно. Те, кто решился оставить машину и идти дальше, кто усилием воли оторвал себя от этого последнего островка старой реальности, последней иллюзии защиты и безопасности, по пути сбивались в небольшие группы. Отстающих не ждали. Руля больше не было, и теперь ногти впивались в замёрзшие ладони, прямо сквозь перчатки, а зубы впивались в посиневшую губу, когда кто-то бессильно падал на обочине, и с надеждой вытянутые руки почти касались колен проходивших мимо людей. Арсений понимал, что они обречены. Арсений понимал, что если остановится, обречены будут не только они, но и он сам. Арсений ненавидел себя — и шёл вперед. Правила нового мира гласили — каждый сам за себя. Я не буду спрашивать, почему ты теперь один. В этом мире никто не имеет права на такие вопросы.