Причина выжить

Я успеваю в лагерь как раз к началу утреннего скандала из-за пропажи человека. В воздухе висит напряжение, которое можно собирать ладонями и скатывать, как снежки. В воздухе висит прозрачный пар, оттого что полсотни человек на поляне разговаривают одновременно. Почти все, кто есть в лагере — кроме детей и замороженных. Когда имя Веры звучит в разговоре, я вклиниваюсь в нестройную толпу. — Так это Вера пропала? Мы виделись вчера вечером. На озере. Она ушла около полуночи. Когда кто-то из мужчин начинает торопливо расспрашивать, что Вера делала ночью на озере, жена с усталым вздохом дергает его за рукав, неодобрительно указывая на меня глазами. Неодобрение, очевидно, вызвано тем, что я сантиметров на двадцать выше и раз в двадцать красивее её невзрачного мужа. Остальные понимающе ухмыляются. — Надо искать, Арс, — говорит мне наш негласный командир Костя, бывший военный. — Кос, снег валил всю ночь, следов нет, по тропе от озера я только что прошёл, там чисто, — да, мне несказанно повезло с этим снегопадом. Но я всё равно ни минуты не спал — кормил Антона, прятал тело, и на озеро пришлось-таки вернуться, чтобы мои следы от землянки тоже успело засыпать снегом. Слава богу, что о землянке не знает никто, кроме меня. Антон не в счёт. И Вера уже не в счёт. — Где мы будем искать? — Пока не знаю. Она могла свернуть с тропы. Костя воспринимает мой вопрос как координацию наших действий, не как отказ, и я тут же понимаю, что в моём чудесном плане есть фатальный просчёт. Да, признанием о том, что мы встречались вчера, я снял с себя подозрения, но им же подписался на участие в поисках. Я собирался сказать, что дежурил всю ночь, и хочу спать, и пусть ищут те, кто сегодня не был в дозоре, но… это ведь ужасно — не пойти искать девушку, бегавшую к тебе на свидания? Ужасно. Ужасно подозрительно. Твою мать… Я не против поискать, мне даже выгоднее быть в поисковой группе, чтобы она случайно не свернула не туда, но на сколько затянутся эти поиски? Сутки, двое, трое? Он не разведёт костёр, он не нагреет себе еды, он не проживёт несколько суток без меня. — Я буду искать сам, Кос. Разделимся. Возьми кого-то в группу, а я справлюсь и один, ты же знаешь. — Нет, Арсений. Не нужно геройств. Она могла пропасть не сама по себе, ты же понимаешь. Кто-то мог помочь. По одному ходить пока нельзя ни в коем случае, — моё беспомощное лицо Костя опять истолковывает по-своему. — Арс, я понимаю, любовь, все дела, но нет. Нет. Иди, поешь быстро, и в путь. Мои самые худшие опасения оправдываются. Костя не собирается сдаваться, я делаю вид, что не собираюсь сдаваться, и уже вторую ночь мы проводим в лесу, далеко от лагеря. Я не могу есть, не могу спать. Костя снова бормочет что-то о любви. — Вставай, же, соня! Поднимаааайся! Шаст! — Мммм? Сколько времени? — Уже восемь! — Всего восемь??? Иди в жопу, Арс! — Мы договаривались вчера, забыл? Подъём! — Больше. Блядь. Никогда. — Что никогда? — Ни о чём с тобой не договариваться! — рычит Антон, швыряя в Арсения подушку. — И не селиться с тобой в одном номере, грёбаный жаворонок! Вторая подушка летит вслед за первой, и Арс со смехом швыряет её обратно в Антона, который демонстративно пытается спрятаться под ней от дневного света и звонкого смеха. — Зато грёбаный жаворонок уже принёс тебе чай, который остынет, если ты не встанешь сейчас же, — вкрадчиво говорит Арсений где-то над его головой. Антон незаметно приподнимает край подушки и теперь чувствует сладкий, почти медовый запах своего любимого сорта чая. Ему не хочется сдаваться и потакать всяким грёбаным жаворонкам, но Арсений коварно подносит чашку ещё ближе к его кровати, и в конце концов лохматая макушка неохотно появляется из-под своего мягкого убежища. — Ладно, давай свой чай. Куда тебе приспичило идти в такую рань? Мы возвращаемся в лагерь через трое суток. Меня трясёт так, что Костя наконец-то оставляет меня в покое, решив, что я переутомился и переохладился. И переволновался, что, в общем-то, правда. Я иду к землянке — точнее, я то бегу так, что начинают гореть лёгкие, бегу, насколько позволяют проваливающиеся по колено в снег ноги, то вдруг останавливаюсь и почти ползу, хватаясь за стволы сосен, приваливаясь к ним лбом и вдыхая смолистый запах, не в силах идти дальше, словно боясь наконец добраться туда и увидеть то, что мне суждено увидеть. — Антон, вставай! Шаст! Антон, Тош, вставай! Вставай, блядь! Антон! Шаст!!! — я сам не понимаю, крик это или хриплый бессильный шёпот. Я разворачиваю его на спину и рука безвольно падает вниз с узкой лавочки. Я стаскиваю с неё рукавицу, дотрагиваюсь до могильно-холодных пальцев и тут же отдёргиваю ладонь. Ощущения такие же, как если погрузить руку в уже подёргивающуюся прозрачной корочкой прорубь — только в это раз холод совсем не купирует боль. Я опоздал. Землянка ледяная. Он ледяной. Я сползаю по стене на пол. Всё, вот теперь я выжат до конца. Меня больше нет. Я кончился, я выдохся весь за последние трое суток. Я не чувствовал ничего подобного ни когда рушился весь наш привычный мир, ни во время адской дороги на север, ни разу за два года, прожитые на пределе, за гранью человеческих сил. По щекам текут слёзы, противно подмерзая на покрывающей подбородок щетине. У меня нет сил даже вытереть их. У меня нет сил ни на что больше. Только на ненависть. Как ты мог меня не дождаться? Как ты мог нагло нарушить мой привычный уже режим выживания, как мог заставить меня решить, что есть что-то важнее, чем сберечь огонь, добыть еды и защитить себя — а потом не дождаться? Ради тебя я недосыпал и недоедал, ради тебя потрошил вонючую рыбу, ради тебя снова влез в болезненные воспоминания, да я, блядь, ни в чём неповинного человека убил ради тебя, и убил бы ещё сотню! А ты не мог пережить каких-то три дня??? Я вскакиваю, чуть не врезавшись головой в низкий земляной потолок, и трясу его за плечи, и мои слёзы стекают прямо на неподвижное лицо. И вдруг его щека подёргивается от скользящей по ней капли, и та самая могильно-холодная рука поднимается, чтобы её почесать, и он открывает глаза и чихает. Я теряю дар речи. — Что такое, Арс? Дай поспать. Я хватаю ртом свой же пар от слишком резких выдохов, возмущённо смотрю, как он снова закрывает глаза и поудобнее ложится на бок, и тут дар речи ко мне возвращается: — Поспать??? Поспать, Шаст??? Сова грёбаная, я тебе сейчас посплю! Я тебе сейчас так посплю! Кто, сука, ТАК спит??? Как можно ТАК спать??? От моих воплей он ошарашенно садится на узкой лавке, и я выхватываю из-под него то засаленное жёсткое недоразумение, которое мы называем подушкой, и после каждой фразы колочу его этим тряпьём по плечам. Он уворачивается от чувствительных ударов, а потом с неожиданной ловкостью проскальзывает мимо меня и выбегает на улицу, и я мчусь за ним, отшвыривая окончательно непригодную подушку в куст. Он лавирует между соснами, но я постепенно сокращаю расстояние и ловлю его на бегу, разворачиваю к себе и опрокидываю в снег, по инерции падая сверху. Я собираюсь отдышаться от слёз, крика и бега, а потом высказать ему всё, что думаю обо всех грёбаных совах, и о нём в частности, самой неблагодарной сове на свете. О том, как он бессовестно напугал меня, потому что без него всё это больше не имеет и не будет иметь смысла, и не будет другой причины выжить, и вернуться из тёмного леса, и переждать тёмную ночь, и пережить тёмные времена. Я застываю, так и не отдышавшись до конца, вдруг понимая, как это всё звучит. Звучит, как будто я… Он вдруг улыбается, запихивает мне за воротник пригоршню снега и смеётся, глядя на моё перекошенное лицо. Он смеётся впервые с момента нашей встречи на озере. Его смех звучит, как будто я… Как будто я влюбился.