Причина выжить

Я неуклюже поднимаюсь и, стараясь не встречаться с Антоном взглядом, иду искать дрова. Нужно протопить землянку и накормить его хоть чем-нибудь. А потом нужно уходить. Сегодня я не стану с ним разговаривать. Сегодня — никаких воспоминаний. Смешав сухие, заранее заготовленные, и только что собранные промёрзшие, сырые дрова, с трудом разведя огонь в любезно оставленной прошлыми хозяевами землянки ржавой буржуйке, я с грохотом ставлю на неё алюминиевую кружку с крупным куском замороженного заячьего бульона. Мне нужно отдохнуть хоть немного после четырёх суток почти без сна, и я присаживаюсь на лавку, обещая себе не заснуть ни в коем случае, несмотря на такое уютное потрескивание огня в печке, и на тепло, медленно ползущее по землянке от круглых железных боков, и на то что… С трудом открыв глаза, я вижу, что кружки на буржуйке нет, но в ней всё ещё тихонько потрескивает огонь. Отлично, значит Антон поел, а я проспал не долго. Не хватало, чтобы Костя стал искать ещё и меня, тем более, что когда я то бежал, то полз сюда, мне совсем не пришло в голову заметать или путать следы. Я разминаю затёкшее на ужасно твёрдой лавке тело, выгибаю спину, упираясь затылком в подушку. Стоп, подушку? Она же осталась в кустах. — Выспался? — звучит из угла спокойный вопрос. — Да, на удивление. Ты принёс мне подушку? — Да. — Спасибо. Поел? — Ну… да, поел. — Что значит «ну… да»? — Арс, я ещё вчера поел. Я не хочу верить его словам, но замороженные не врут. У них просто нет на это ресурса. И провалами в памяти они тоже не страдают — только отсутствием эмоций и воли к жизни. Меня подкидывает с лавки, я выбегаю на улицу и вижу рассвет. Рассвет следующего дня. Я проспал почти сутки. Но меня удивляет не это. — Почему печка до сих пор горит, Антон? — спрашиваю я, возвращаясь в полумрак землянки. — Я подбросил дров. Ты дрожал во сне. Подбросил дров. Принёс подушку. Поел. Рассмеялся. Засунул снег мне за воротник. В другой день при виде такого прогресса я прыгал бы от счастья до верхушек старых сосен. Но не сегодня. Сегодня я зол на него — и на себя. На себя даже больше. Все последние месяцы я веду себя как полный идиот. Я забил на охрану лагеря, я допускаю тупейшие просчёты, один из которых привёл Веру сюда, к землянке и к лезвию моего ножа. Я вспоминаю то, чего не стоит вспоминать, и забываю то, что стоит помнить — например, что температура тела замороженных падает во сне ещё сильнее, и их так просто принять за мёртвых, и та же Вера мне об этом когда-то рассказывала, но я почему-то вспоминаю её рассказ только сейчас. Мне нельзя быть уязвимым и легкомысленным. Новый мир не прощает ошибок и слабостей. Новый мир — совсем не место для чувств и привязанностей. Огонь, еда, оружие — больше мне не нужно ничего. И уж тем более — любви. — Мне нужно в лагерь, и поскорее, Антон, — говорю я, закидывая в кружку такой же кусок бульонного льда, как вчера. — Поешь сам, когда нагреется, ладно? Я приду завтра. — Ладно, — я уже наклоняюсь, чтобы выйти в низкую дверь, как он спрашивает вслед, и от удивления я распрямляюсь, врезаясь затылком в притолоку. — Какой сегодня день, Арс? Число? Месяц? Я растираю саднящую голову, совершенно не понимая, от чего она болит больше — от удара или от этого вопроса, который тоже похож на удар. Быстро, слишком быстро. Он слишком быстро приходит в себя. Слишком быстро и слишком не вовремя! — В душе не ебу, Антон, — огрызаюсь я и пытаюсь слегка смягчить свой грубый ответ. — Правда, не знаю. Я давно не слежу за календарём, нет смысла. Очень примерно — начало зимы. Календарной зимы. Это важное уточнение, потому что реальная, а не календарная зима, приходит тогда, когда должна была бы начинаться осень. Эти северные края никогда не баловали теплом, а теперь, после всех катаклизмов, не балуют и подавно. Зима, суровая, беспощадная зима, длится девять месяцев в году. Весна, лето и осень безжалостно спрессованы в оставшиеся три. Следить за календарём действительно нет смысла — каждое сегодня мучительно похоже на вчера, а завтра, кажется, не существует вовсе. — Декабрь? — уточняет Антон, я неуверенно киваю, а он продолжает убивать меня. — В декабре уже можно праздновать Новый год, помнишь, Арс? Камеры и прожекторы гаснут, съёмка окончена. Антон наклоняется ко мне из кресла напротив и спрашивает с лукавой улыбкой: — Извинения приняты, Арс? — Узнаем после монтажа, если мне всё понравится, то возможно… — не надейся, Шаст, я ещё долго собираюсь подъёбывать тебя за твою идиотскую шутку, и никакой новогодний выпуск твоей передачи не изменит моих планов мести. Он на несколько секунд замирает в кресле, задумчиво глядя на меня, а потом решительно встаёт и тянет меня за руку. — Пойдём со мной! — Куда? — Просто пойдём. Он тащит меня на улицу, и куртки приходится надевать прямо на элегантные костюмы, в которых мы снимались. Я без понятия, где он успел раздобыть бутылку шампанского, пока мы выходили из студии, но вот она, такая же холодная, как декабрьский воздух, с аккуратным хлопком выплёвывающая тугую пробку. Три белых облачка растворяются в вечерней темноте — дымок над горлышком бутылки и пар наших двух выдохов. — А стаканы, Шаст? — Нет. Не нашёл. Из горла! Проникнись духом Нового года, Арс! — Куда мы идём, Тоха? — Не знаю. — В смысле? — В прямом. Никакого плана, чистая импровизация, — под моим ироничным взглядом он вдруг смущается и оправдывается. — Я понимаю, что так не извиняются, и по законам жанра тут, наверное, должен быть шикарный ресторан с видом на город, или пустой ночной каток, или ещё какая-то хрень в этом духе, но… И говорить красиво я тоже не особо умею. Но ты мне нужен. — НужЁн? — Как угодно. С любым ударением. Ты офигенный друг и вообще… Арс... Мне... мне очень тепло с тобой. — Ого. Ты умеешь говорить красиво, Антон. — Я прощён? — не знаю, кто бы мог не простить его, глядя в эти огромные жалобные глаза. — Прощён, — смеюсь я, протягивая руку за бутылкой. — Дай хлебнуть. Помню ли я? Конечно, блядь, помню! — Не помню, Антон. Ничего я не помню. Мне пора в лагерь, — раздражённо бросаю я, пиная хлипкую дверь, стараясь побыстрее отвернуться от его огромных жалобных глаз.