Причина выжить

Мои ночи теперь почти спокойны, приятно однообразны — и безбожно скучны. Я продолжаю дежурить на нелюбимом всеми остальными защитниками озере, чтобы ставить сети, но рыбалка уже стала привычной, и снасти больше не путаются в моих умелых руках, да и Антон снова ест так мало, что редкого улова хватает с головой. А если в нехитрую лесную ловушку попадается тощий зайчишка, то можно на неделю совсем забыть о рыбалке. Теперь так легко представить себе, что ничего не было. Что не было встречи на присыпанном порошей стекле озера и не было череды ночей, проведённых на этом же озере вдвоём. Так легко представить, что я просто уснул в тот вечер, поддавшись дневной усталости, найдя за выступом камня капельку желанного тепла, и моя тоска по старым друзьям воплотилась в странный сон, в котором один из них внезапно оказался рядом. Так легко представить, что у меня просто появилось ещё несколько дополнительных обязанностей — раз в сутки кормить одного из наших замороженных, периодически варить бульоны и заваривать терпкий, ужасный на вкус, но дающий необходимые витамины чай из шишек, да изредка проверять сети. Вот и всё. Никаких привязанностей. Никаких обжигающих воспоминаний. Никаких душеспасительных бесед. Я отчаянно скучаю по нашим диалогам, даже по его равнодушным односложным ответам. Я ненавижу себя за это. Два долгих года я прекрасно обходился без разговорчиков по душам, как и все мы, вышвырнутые из привычной жизни в жестокое первобытное выживание. Беседы сводились к тому же, к чему свелась вся наша повседневность — где согреться, чем наесться, как защититься. С ним всё было наоборот. Ему было наплевать на тепло, питание и безопасность, поэтому только с ним я мог говорить обо всём остальном. Во время наших разговоров прошлая жизнь медленно проступала на белизне вечного снега и льда, как фото проявляется на чистой карточке полароида — смутным размытым контуром, который постепенно приобретает оттенки, проявляет линии и контрасты, и наконец замирает в твоей руке полноцветным волшебным мгновением, которое больше никогда не повторится. Маленький южный город, какой из них — мне уже не вспомнить. Они все так похожи, — приморский парк со страдающими от жары клумбами, вымощенная цветной плиткой небольшая центральная площадь, выцвевшие на солнце дома вокруг и непременный фонтан, категорически не дающий ни малейшей прохлады. В выгоревшем до белизны небе ни облачка, поэтому когда мне на спину и затылок падают первые капли воды, я не подозреваю никого, кроме внезапно расщедрившегося фонтана, но через пару секунд моя футболка уже ощутимо мокрая, и, обернувшись, я вижу, что это Антон зажимает пальцем водяную струю, направляя на меня, как отпетый хулиган возле крана в школьной столовой, и мой притворно строгий взгляд смущает его так же мало, как отпетого хулигана — приход дежурного учителя. Увернувшись от холодного душа, я подхожу к нему поближе. Немного ближе, чем стоило бы. Так, чтобы больше никто не услышал мой тихий вопрос. — Заигрываешь, Шаст? — Троллю, — так же тихо, но задиристо отзывается он, вскидывая брови. — Могу каждый день ходить в мокрой футболке, если тебе так больше нравится, — мило улыбаюсь я. Он дышит неглубоко и тревожно. — Это просто шутка, Арс, — отходя от фонтана и от меня, вдруг громко говорит Антон. Немного громче, чем стоило бы. Так легко представить себе, что и много лет назад ничего не было. Не было сотен странных моментов, неловких касаний, неуклюжих шуток, нелепых оговорок. Очень легко — потому что именно этим мы всегда и занимались, убеждая себя и всех вокруг, что ничего не было, нет, и быть не может. Признать обратное — значило бы нажить кучу никому не нужных проблем. Гораздо проще было оставаться друзьями. Мои мысли прерывает еле различимый звук. Даже такой далёкий и тихий — его не спутаешь ни с чем. Шорох, шелест и лёгкий перезвон льдинок — это небольшая стайка чутких тетеревов вылетела из своего сугроба, услышав вдалеке чьи-то шаги. Не слишком повезло тем, кто в лесу. А это точно не один осторожно идущий человек, тот не спугнул бы тетеревов. Вот только мне не повезло ещё больше — я знаю здесь каждую тропу и я понимаю, что двигаясь от места, где взлетели птицы, к нашему лагерю, они с огромной вероятностью наткнутся на землянку. У меня есть два часа, максимум три, чтобы забрать оттуда Антона. Только на бегу, на полпути к землянке, я начинаю соображать, куда именно я могу забрать Антона. Только на бегу вспоминаю о том, что вообще-то мой долг, моя работа, моя обязанность — предупредить о незваных гостях спящий лагерь. Спасти десятки человек, а не одного. Мне кажется, что я оказался на развилке двух дорог, каждая из которых уводит в глухую тьму, на каждой из которых меня ждёт только чувство вины и отчаяния, и я невольно замедляю бег. Думай, Арс, чёрт тебя побери, думай! Есть лишь одна возможность уберечь и тех, кого должен, и того, кого так отчаянно хочется уберечь. Мне нужно привести его в лагерь. Выдать его за нормального, хотя бы на один день, на одну ночь. Как это сделать, если с момента, когда мы почти перестали разговаривать, он снова ушёл в себя, и его взгляд опять подёрнулся льдом? Как вернуть его в тот день, когда он смеялся, так звонко и счастливо, что лёд растаял не только у него в глазах, но и у меня в сердце? Как сделать это за час? О, конечно, я не идиот. Конечно, я давно понял, как мне удалось его почти разморозить. Вот только я не готов был довести разморозку до конца — это значило бы нажить кучу никому не нужных проблем. Прямо как много лет назад. Любовь — жутко неудобная штука. Кормить и поить — куда проще, чем любить. Вот только теперь, кажется, у меня больше нет выбора. Я врываюсь в землянку, зажмуриваясь на несколько секунд, чтобы глаза быстрее адаптировались к темноте, ещё более густой, чем ночь за дверью, не подсвеченной бесконечным снежным полотном, не подсвеченной почти ничем, кроме огненно-оранжевого контура металлической дверки буржуйки. Антон не удивляется моему внезапному возвращению среди ночи, не удивляется тому, что я резко дёргаю его за руки, поднимая с подушки, усаживая, что сам сажусь рядом. Только когда я неуверенно, наощупь, мысленно проклиная эту вечную подземную темноту, нахожу губами его губы, он, наконец, реагирует. Совсем не так, как мне нужно. Как мне хотелось бы. — Что ты делаешь, Арсений? — Целую тебя. — Зачем? — Я люблю тебя, — прости, Антош, у меня нет времени на ухаживания и реверансы, на милый флирт и осторожные подкаты. — Не правда. Я мешаю тебе спокойно жить, — замороженные не умеют врать даже себе. Это вполне справедливо — и это больно. Это так не вовремя. А самое главное — это правда, грёбаная правда, гораздо более точная, чем он может себе представить. — Да, Шастун, ты мешаешь мне спокойно жить, — вдруг отвечаю я незнакомым даже мне самому свистящим шёпотом. — Но не в последний месяц, когда я тебя избегаю. И даже не всю ненавистную зиму с момента твоего появления, за которую я забыл как спать. Ты мне уже лет пять мешаешь спокойно жить, Антон. Своими блядскими губами, своими чёртовыми кудряшками, своим развратным смехом, своими томными взглядами и улыбочками! Скажешь, ты никогда не догадывался? Мне нужен ответ, но я не хочу слов, не хочу его кристально-чистой, холодной как лёд, правды. Теперь, когда я наконец впервые озвучил всё то, что витало между нами, я хочу другого ответа. Он дышит так тревожно, что в этот раз я нахожу его губы без труда. Блядские губы, столько лет не дававшие мне покоя. Пухлые, нежные, податливые губы. Мой желанный ответ. Страстный, сладкий, горячий, понятный без слов. Господи… зачем? Зачем я так долго ждал? Зачем надо было дождаться ёбаного апокалипсиса, чтобы его поцеловать? Я забываю про читающее нам смертный приговор время, забиваю на все свои планы, стаскиваю его на пол и вытряхиваю, вытаскиваю нас обоих из бесконечных многослойных одежд, путаясь в застёжках и в петлях свитеров, как в рыболовных снастях, помогаю себе зубами, сгораю от нетерпения. Я сам не знаю, что я делаю — ласкаю тело Антона или пытаюсь согреть, растопить своим дыханием, обжечь ладонями, прогнать жестокий холод, не оставить ему ни малейшего шанса, ни одного сантиметра этой прохладной кожи, ни одной выпирающей косточки, ни одного подрагивающего длинного пальца, ныряющего под мою одежду, ни одной чёртовой кудряшки. Он нужен мне, весь, я не отдам его, я выцарапаю его из этого ледяного плена. Он тихо всхлипывает подо мной, я понимаю, что груб, тороплив и неаккуратен, что беру его, как пещерный варвар, как дикое животное, кусая губы, выворачивая руки и сдавливая худые бёдра до синяков. Но как только я пытаюсь замедлиться, он обхватывает меня ногами, вжимая в себя до упора, приподнимая бёдра мне навстречу, впивается в мои плечи ногтями и требует: — Не останавливайся, Арс! Не вздумай остановиться! Убью! Он не врёт и, похоже, даже не шутит. Худшее в мире место, худшее в мире время, которого катастрофически мало — так ведь звучит рецепт отличного секса?