Причина выжить

Я запускаю руку в отросшие кудри на его затылке, прижимая его прохладный лоб к своему, пылающему жаром, покрытому солёной влагой, он осторожно трогает мои губы своими, так нежно, так невесомо, как будто не он же ещё пару минут назад стонал и метался подо мной, выгибаясь в экстазе, впечатываясь в меня всем телом и горячим ртом, лишая кислорода, разума, чувства реальности. И чувства времени, блядь, чувства времени!  — Тош, одевайся. Мы идём в лагерь, — мне безумно жаль этого поцелуя, этой неожиданной нежности, хрупкой как снежинка, и так же стремительно тающей от моих резких слов, звучащих как приказ.  — Вместе? Мы идём вместе? — Да. И чем быстрее, тем лучше. Я всё объясню по дороге. Он послушно натягивает одежду, я скорее слышу и ощущаю, чем вижу этот процесс. На лесной тропе я тоже вглядываюсь не в него, а в следы и еле заметные сигналы «для своих», позволяющие обходить ловушки. Я глухим шёпотом рассказываю о незваных ночных гостях, по моим подсчётам, отстающих от нас на каких-то жалких полчаса. Он молча идёт за мной. Я счастлив этому — мы вдвоём и так производим достаточно шума для внимательных настороженных ушей.  Я счастлив и тому, что в лагере всё проходит максимально гладко, ровно по моему спешно разработанному во время бега к землянке плану. Обычно мнительный Костя охотно и сразу верит в то, что бывший коллега решил предупредить меня о коварной группе из своего лагеря, движущейся к нашим владениям, и теперь должен укрыться в нашем лагере. Хранители уводят растерянного Антона к огню, кутая в видавшие виды пледы, поят отвратительным чаем из шишек и, похоже, ни на секунду не подозревают в нём бывшего замороженного. Я лишь ободряюще улыбаюсь ему издалека и полностью погружаюсь в торопливые сборы и спешную разработку планов вместе с остальными поднятыми по тревоге защитниками. Я вообще странно счастлив, учитывая ситуацию. Эта сумбурная ночь наполняет меня адреналином, азартом, странным экстазом игрока в покер, которому одна за одной приходят выигрышные комбинации, заставляя забыть о том, что везение — неверный и ненадёжный спутник. Я чувствую себя живым. Я чувствую себя собой. Наконец-то мне не нужны зыбкие воспоминания, смазанные кадры из прошлой жизни, чтобы согреться. Это одна из тех ночей, которые сами обречены стать новыми яркими воспоминаниями. Сладкая эйфория длится почти неделю, прекрасную, победную неделю, в которой как в калейдоскопе смешиваются безупречный перехват ночной группы, их признание в том, что в соседнем лагере случился конфликт и раскол, предвкушение лёгкой добычи в этом теперь обескровленном лагере, и сама добыча, такая нужная, такая спасительно-важная в предверии последних, самых тяжёлых зимних месяцев, когда скудные летние запасы окончательно подходят к концу.  Я чувствую себя по меньшей мере Наполеоном, принимая заслуженные похвалы за предотвращённую опасность и солидные трофеи от Кости и других ребят, с которыми мы так сдружились за эти бурные дни. Пусть хранители и добытчики чахнут над принесёнными продуктами и другими полезными вещами, у нас есть трофей поважнее — каким-то нереальным чудом сохранившаяся так долго в соседнем лагере поллитровая бутылка спирта, чистейшего медицинского спирта. Стащив с импровизированной кухни котелок с шишечным чаем и наскоро остудив его в снегу, мы со смехом разливаем всё ещё тепловатую жидкость по кружкам, щедро сдабривая спиртом. Мы это заслужили. Последней триумфальной неделей. Двумя годами беспросветного ледяного мрака. Мы заслужили свой маленький праздник в проклятом мире, где давно нет календаря.  Резкие запахи спирта и хвойной смолы смешиваются в воздухе, бьют в нос, приятно пощипывают глаза.  — Прямо джин-тоник, ребята, — восторженно облизывает губы Костя, первым решившийся попробовать едкое пойло, и кружки сталкиваются в победном тосте, и драгоценные капли падают на утоптанный нашими ногами снег, и Костя беззлобно ругает нас за транжирство, и обжигающий коктейль несётся лавиной по пищеводу, по промёрзшим кажется навечно сосудам, бьёт по давно отвыкшим от алкоголя мозгам.  Я опять счастлив. И ещё счастливее оттого, что меня ждёт ещё один, только мой, лично мой драгоценный трофей. Моё яркое пятнышко в серо-бурой тайге. Моя изящная льдинка, плавящаяся от поцелуев. Я нахожу его на другом конце лагеря, бесцеремонно вырываю из его рук связку каких-то засушенных корешков, отбрасывая её в сторону, и тащу за собой в первый попавшийся кособокий домик, наспех сколоченный прошлым коротким летом неумелыми руками нашей общины. В лагере такая счастливая суматоха, что никто не заметит. — Как ты тут? — я заставляю себя быть вежливым, хотя мне больше всего на свете хочется просто сгрести его в охапку и задушить поцелуями. — Отлично. Спасибо, что спросил. Что вспомнил про своего «бывшего коллегу», — он намекает на то, кем я представил его в лагере таким тоном, что я даже слегка трезвею. Это совсем не то холодное равнодушие, что было раньше, о нет! Это свистящая снежная буря, нашпигованная ледяными иглами, протыкающими насквозь. — Не прошло и недели. — Я занят был, если ты не заметил. Это типа важные дела, Антош — чтобы нам во сне не перерезали глотки или не спиздили весь запас еды до весны, — я считаю своё объяснение исчерпывающим, и вообще, победителей не судят, а этими нежными губками можно делать вещи поинтереснее, чем обсуждать, где я шлялся. Я всё-таки притягиваю его к себе, но он отворачивается, и вместо нежных губ я натыкаюсь на жёсткую щетину и на хлёсткий вопрос. — А сейчас ты пьян и свободен?  — Это что ещё, нахрен, за семейная ссора, Антон? — Тебе нужно было наконец привести меня в лагерь и спокойно заняться своими важными делами. Вот и всё. Не правда ли, Арс? В ту ночь всё было только ради этого?  Я разжимаю руки, и он тут же отступает от меня на несколько шагов, но продолжает сверлить взглядом, требуя ответа. Я так резко спускаюсь со своих победных небес на землю, что уши закладывает, как в самолёте при посадке. Я чувствую себя Наполеоном перед горящей Москвой.  Чего ты хочешь от меня, Антон? Что мне сделать? Повторить все безумные слова, которые так легко было шептать прямо в твои стоны в ту ночь, сейчас, при свете дня, под твоим недоверчивым прищуром? Вытащить все свои стыдные мысли про смыслы, яркие пятна и хрупкие снежинки нежности? Нет, это невозможно. Я даже сам себе не хочу их озвучивать.  У меня и в лучшей-то жизни были трудности с тремя заветными словами, а теперь и подавно. Мои три заветных слова отныне и навеки — огонь, оружие, еда. Точка. Мы все здесь смертники, а смерть и любовь — всё ещё плохие соседи. Одна ночь этого не изменила — только ожидаемо сделала всё ещё сложнее. С каждым крохотным шагом по тонкому льду этой обречённой любви трещина будет становиться всё шире, и один из нас обязательно провалится в неё, захлебнувшись студёной водой реальности, а второй останется умирать от тоски на берегу. К чёрту! Ёбаный джин-тоник, шишка-тоник или что оно там такое плещется огненной злостью в висках: — По лесу, блядь, шли вооруженные люди! А я вообще-то тебя спасал, истеричка! Как мог! Этого мало?  — Мало, — безжалостно вонзает он в меня не просто ледяную иглу, а целый сталактит, и насмешливо бросает уже из дверного проёма, — у меня важные дела, прости. Что ж, Арс, можешь себя поздравить, разморозка прошла на ура.