А в избушке на окраине деревни...

      Средь полей заливных и холмиков пушистых, окружённая густым лесом, еловым и берёзовым, раскинулась деревенька маленькая. Домики в ней были победнее и побогаче, тёмные и светлые, старые и новые. А в избушке на окраине деревни жил мужичок лет двадцати пяти. Звали его Сенькой-колдуном.       Не ведал никто, откуда он пришёл, кто привёл его в поселеньице глухое, кем родители его были. Знал народ только, что жила давным-давно с Сенькой жена, красивая, рябая девка, с густыми, рыжими волосами, с голубыми хитрыми глазами. Да и та разродилась мёртвым ребёночком, и сама померла.       «Помню, стою я перед ней, и всё сено кровью заливается, — рассказывала старушка своим девицам-подружкам, — ох, крику-то истошного на всю избу! А муж-то её, муж-то! Стоит позади меня, глазами страшными зыркает, и всё что-то нашёптывает недоброе. Напоил её отваром зелёным, да та и затихла, бедная, и дитяти у ней задушенным вышел. Посмотрела я тогда на Сеньку, а он так и побелел. Волосы черные начал рвать на себе и залился смехом, жутким таким, страшным, громким. Испугалась я очень, положила дитяти на сено и побежала, куда глаза глядели…»       Вдовца с тех пор редко заставали вне дома его. Не было ни похорон со священником, ни одеяний траурных, ни молитв покойникам. Стал народ поговаривать, что закопал мужичок тело крохотное под полы прямо избушки своей ветхой для целей неизвестных, пугающих, а жену свою мёртвую кинул в речку местную, чтоб та русалкой стала и за собой живых людей под воду утаскивала.       Так и пошли слухи о том, что Сенька сам со свету сжил всю близкую родню из вредности, и если кто заговорит с ним или пакость сделает ему какую, то с тем беда приключится большая. И стар и млад обходил хижину Сеньки за три версты — бояться стали ведьмака, а разговоры всё о нём не утихали. У кого кобылка издохнет, у кого яблоньку черви погрызут, к кому болячка какая пристанет — всякую напасть на волхва сваливали, но выгонять или ругаться с колдуном страшно было. Так и жили вместе в немом разладе.

***

      Один Тоша-непутёвый, молодой, весёлый, высокий паренёк, не пугался заклинаний да проклятий мага таинственного. Подбежит по дороге с луга к полянке заросшей перед избой, что стоит на окраине, крикнет что-нибудь, лишь бы крикнуть, в окошечки мутные, стукнет в них камушком и пустится со всех ног прочь. Только мужики над ним и посмеивались:       — Ты, Тошка, опять к Сеньке ходил пакостить? Гляди, проклянёт тебя, не дай Бог! Жив ли хоть порчельник поганый? Али чёрт прибрал его к себе?       — Не знаю, — отмахивался хлопец, — он меня будто бы и не заметил.       Влёк его к себе вдовец голубоглазый. И на сборах общих, за работой тяжёлой, словом, везде, где только заговаривали про Сеньку, Антоша пуще всех бранил его, и не понимал, зачем.       А сам чувствовал, что было что-то в колдуне от людских глаз и мыслей скрытое. Ни девки-красавицы, ни праздники шумные — ничего не было так интересно ему, как встречи редкие с ведуном загадочным. Не давало покоя ему любопытство юношеское и ум пытливый, по ночам особенно. Да так его головушка замучила, что позапрошлогодней весной не мог он подолгу заснуть и стал тайком убегать из хаты.

***

      Поднимался он тихонечко, наспех обувал свои туфельки мягкие, отворял скрипучую дверку аккуратненько и шёл в лесок знакомый, что был рядом совсем с деревенькой. Чистенькое и высокое, небо синело над ним, а тоненький и блёклый месяц чуть освещал ему дорогу. Знал Тоша каждое деревце, каждую ямочку и выбоинку на знакомой тропинке, поэтому и не плутал никогда, а всё смотрел на звёздочки мерцающие, что проглядывали сквозь лохматые ветви высоких ёлочек-старушек. Хорошо ему дышалось на свежем воздухе, вольготно.       «И зачем мне думается про Сеньку этого проклятого? — спрашивал Тошенька. — Это всё силы его нечистые меня умаять хотят. Буду Богу по вечерам усерднее молиться, и поможет мне дух святой. Сам я не слабый и не глупый... Не подойду к его дому больше никогда, а если и встречу его где, то и смотреть даже на него не буду! И само собой всё забудется да пройдёт, как болячка проходит». На том думки ночные его и заканчивались, и шёл он обратно с мыслями ясными. Да только как наступал следующий день, всё обещанное самому себе забывалось, и всё повторялось заново. Пока не приключилось с ним следующее.       Загулялся как-то раз Антоша и не заметил, как неба краешек уже розоветь начал и солнышко жёлтое выбросило тёплые лучики на зелёненькую опушку. Глядит — а на опушке силуэт тёмный показался. Потёр он глазки свои сонливые, перекрестился и стал всматриваться — кто это попутчиком его полуночным оказался? Не Сенька-колдун ли? И точно, он!       Интересно хлопцу стало: что порчельник делает в лесу в такую рань? Стал следить за ним. Мужичок шаг сделает — а Тоша за другой ствол дерева перебежит. Мужичок повернётся в сторону — а Тоша к душистой травке припадёт. И всё ждёт, когда ведьмак сделает что-нибудь этакое, за что уж точно можно его будет в колдовстве обвинить. Ждёт-ждёт, да всё никак дождаться не может: то Сенька завалившуюся молодую берёзку к палочке подвяжет, то нагнётся аленький цветочек понюхать, то неоперившегося страшненького птенчика осторожно подымет и обратно в гнёздышко уложит. Разозлился тогда Антоша страшно и на Сеньку, и на себя самого. И уже поднялся с землицы, чтобы уйти из леса, как вдовец вдруг вытаращил голубые глазища, сверкнул чёрными густыми ресницами и уставился прямо в упор на паренька:       — Чего ты, добрый молодец, зачем смотришь на меня? — заговорил он громким, ласковым голосом. — Поди сюда да спроси, если нужно чего!       И такой улыбкой одарил Сенька Тошеньку, что у хлопца в груди сердечко зачертыхалось, как осиновый листик на ветру. Понёсся он домой, ничего кругом не видя и себя не помня.       Больше Антоша в лес этот ходить не осмеливался.

***

      Шло времечко, текло размеренно, наступило лето красное, жаркое, весёлое, пошла работа, тяжкая, непосильная, каторжная, поутихли все терзания Тоши душевные. А тем временем стукнул хлопцу нашему восемнадцатый год.       После долгого дня трудового совершенно без сил был наш Антоша. Зашёл в хату он вместе с матушкой, упал на лавочку, обтёр потный лоб раскрасневшийся, и выдохнул, наконец, с облегчением. Хорошо было в просторной комнате: ни комариков, больно щиплющих, ни знойного пекла, прожигающего до костей самых, а только трепещущий свет лучинки, прохлада да простынка, мягкая, пахнущая свежим сеном. Повалился уж он на полати, как тут подошла к Тоше его матушка, поднесла тёплого молока и взялась в глаза ему заглядывать, тревожно так, вкрадчиво. Заволновался паренёк: не видел он ещё мать свою такою. Подскочил и стал в ответ на неё глядеть — не случилось ли чего худого? — Сыночек мой, Тошенька, — тихо начала старушка, поглаживая по спине Антона, — совсем взрослый ты стал. Все ровесные тебе хлопчики уже женились, да деток понарожали, один ты остался без жинки в родительском доме.       Вдохнул было воздуха мальчонка, чтобы слово своё вставить, но мать взглянула на него строго и заговорила шёпотом:        — Слушай, слушай меня внимательно, да не перечь. Скоро отец твой вернётся, так что расскажу я тебе всё наскоро. Выбрали мы тебе, Тошенька, хорошую невесту, зовут её Агафьей, она из семьи порядошной, и приданного за ней полагается много. Батя да свахи со стороны жёнушки твоей будущей были против того, чтоб ты её видал до свадьбы, да я выпытала, упросила их. Так что через недельку, аккурат пред Иваном Купала, пройдёт она по улочке нашей, а ты и поглядишь на неё через окошко. Увидишь, какая она красавица, и легче тебе на венчании будет. Всё разумел ты?       Ничего не отвечал Антоша на слова матери, лишь мотнул головушкой курчавой еле заметно. Потушился блёклый огонёчек, затлела лучинка, а он прилёг на полати, закрыл сухое личико длинными пальчиками и простонал чуть слышно.       Да покатилась по щеке юношеской скупая, горячая слеза.