А в избушке на окраине деревни...

Ой на Ивана, та и на Купала, Ой на Ивана, та и на Купала! Красная девка зелье искала Ой на Ивана, та и на Купала! *       Побежали деньки тёплые, побежали быстрые, и как бы Тоша не старался позабыть предстоящее, всё ж мигом оно настигло его: настал день свидания важного. Матушка его как ужаленная металась по хате, не давала сыночку отойти от окошка в назначенный час: только привстанет он с лавчонки, чтоб улизнуть куда, как тут она хрясть по курчавому затылку! И обратно усаживался жених, и опять ёрзать принимался.       Вдруг затихло всё снаружи, притаилось будто. Растащили уличных зевак по углам, прогнали собак дворовых, открылась взору чистая дорога.       — Тошенька! Вон! Вон твоя красавушка! — заволновалась старушка и примостилась рядом, едва дыша.       Что поделать? Сощурился паренёк и стал глядеть. Показалась сначала свитка немногочисленная: дядька пузатый, торжественно вышагивающий, старичок хитренький, да с десяток баб наряженных; за ними — девица. Ох, пошла мимо лебёдушкой, как пава поплыла! В красную рубаху разодета, цветными лентами заплетена, пояском широким подвязана! Ступала ножками бойкими проворно, только вышитые золотом чёботы кучки пыли поднимали над землицей. Стройна, черноброва, розовощёка — ой как хороша! Всё, казалось, восхищалось ею. Один Тоша бросал на невесту беглые взгляды равнодушные.       — Да-а-а, — протянула матушка восхищённо, когда скрылась дивчина из виду, — Всем красавицам красавица! — поднялась она с лавочки, потрепала за плечико юношу ласково. — Ну, сынок, чего молчишь?       — Всем красавицам красавица… — вторил ей хлопец.       «Да что толку от её красоты и приданного? Ни разговора коротенького не было, ни встреч полюбовных — чёрту одному известно: хорошей ли хозяйкой будет? Капризной ли жинкой? Вся бела, вся изнежена… А как головку держит высоко, горделиво! Нет, невмоготу мне жить будет с этакой важной особой! Заклюёт, засмеёт!» — отчаялся про себя Антоша.       — Не отвертеться теперь нам от свадебки шумной! — ухмыльнулась родительница. — Через три денька вся деревня будет ходить ходуном! Что ж поник ты головушкой, как девица красная? — обратилась она к отпрыску, брови насупивши. — Аль не доволен трудами моими?       Сжался весь хлопец, улыбнулся поддельно:       — Доволен, матушка. — ответил он смиренным голоском.       — По нраву невестушка пришлась тебе? — допытывалась сурово старуха.       — По нраву, матушка!       Затрясся юноша, вздохнул горько, да сжалилась над ним мать, стала приговаривать:       — И прадеды с прабабками, и деды с бабками, и я с отцом твоим — все так венчались, друг друга не зная. Грех это большой — с невестой до брака видеться! Но знаю я твоё сердечко чуткое, вот и выпросила тебе свиданьице. Стерпится — слюбится, сыночек, стерпится — слюбиться, Тошенька, не кручинься!

***

      Вечер близился чудный, дышал на деревеньку сладкой летней прохладой. Столько на улицы людей вывалилось, столько стеклось с сёл соседних — и яблоку негде упасть было! И всё молодые, весёлые, шустрые! Дружной, задорной гурьбой встречали они праздник Ивана Купалы. Не смог усидеть на месте и Тоша: выбежал на зов криков радостных, пустился за ручейком лент пёстрых. Эх, Тошенька, гуляй, миленький! Как в последний раз гуляй да юность свою провожай, безвозвратно уходящую!       На площадку просторную, что домиками была окружена богатыми, хворосту-то снеслось — тьма тьмущая, в центр пирамиды этой из прутиков воткнули шест высокий, на него водрузили череп коровий. Ой и страшненький же череп! Рожки обугленные, изогнутые, пасть зубатая, а вместо глаз две дыры чёрные так и таращились свысока, до самых костей продирали пустым взглядом.       Присел возле брёвнышка Антоша, взял палочку, ещё одну, стал тереть их друг об друга. Заныли пальчики, занялся живой огонёк, затеплился! Тут и хлопчики подбежали озорные, да зажгли ещё с десяток трепещущих цветков оранжевых, охватило пламенем весь хворост, и пошла кутерьма! Взвились в воздух русые косы, зашелестели ярки юбки, затопотали босые ножки. Разобрал восторг нашего мальчонку, схватился он за молодцев, рядом стоящих, и закрутился шумный хоровод. Тряхнул Тоша вьющимися волосами, набрал воздуху полную грудь, да затеял игру. Подхватили строчки знакомые, и полились со всех сторон звучные голоса, стройной музыкой загремели:

Кострома моя, костромушка,

Золота твоя головушка!

У костромушки кисель да бляны,

У костромушки горячи пироги!

      — Жива ли Кострома? — продолжили разом.       — Жива! — ответила горластая бабёнка.       — А что делаешь? — громыхнули хором.       — Тесто на блины завожу, блиночки пеку, кушаю… померла!       Ещё скорее помчался Антоша вместе со всеми по кругу, да так быстро закружил, что всё перед глазами смешалось: и лица развесёлые с улыбками широкими, открытыми, и колоски, на ретивые головы уложенные, и высота поднебесная, прикрытая прозрачными, белёсыми облачками. Ещё ярче заполыхал костёр, залил всех чарующим светом рубиновым, раскидал язычки светло-жёлтые, лишь узенькие чёрненькие полосочки скакали меж ними, напоминая о близкой ночке.       Обдало жаром грудь его, покрылись краской щёчки, зардели, зашлось сердечко — устал Тоша, притомился от скорого бега, выскользнули распотелые ручки и разомкнулись с соседними, тут и отбросило его вон из танцующего хоровода! Точно пушинка, гонимая скорым ветром порывистым, полетел он в сторонку, прямо в веточки, из реденьких кустиков торчащие, да как рухнул в них! На секундочку совсем потемнело кругом, стал он шарить, ощупывать листики у землицы, опоры ища. Да какие ж это листики? Листики гладенькие, холодные, а пальчики его коснулись чего-то матерчатого. Расширились зенки, пообвыкли к сумраку, глядь — а под ним человек! Девки забористо затянули новую громкую песню.       — Кто тут в кустах сидит? — смущённо пробормотал Тошенька.       — Со вьюном хожу, да со вьюном хожу…       — Арсений я.       — Я не знаю, куда вьюн положить…       — Какой такой Арсений? Кто таков будешь?       — Положу я вьюн, да положу я вьюн…       — Что ты, добрый молодец, головой что ли шибко стукнулся?       — Положу я вьюн на правое плечо…       Тут поднялся неузнанный, часть лица его выхватилась лучиком света, так и обомлел мальчонка:       — Ах, Сенька! Сенька-колдун!       — А со правого, да а со правого…       — Ну, чего горланишь? Потише, потише будь. — замахал на него ведьмак.       — А со правого на лево положу, а со правого на лево положу…       — Да я и так тихо… А ты чего тут делаешь? Проказы свои колдовские удумал вытворять?       — Я ко молодцу, да я ко молодцу…       — Я? — вздохнул мужичок. — Ничего я дурного не творю! Залюбовался, и всё! — виновато докончил он.       — Я ко молодцу иду, иду, иду! — опять перебило снаружи.       — Эй, Тошка! Ты чего там вошкаешься? Леший что ли тебя держит? А ну, давай к нам! — крикнул белокурый хлопчик.       Задрал Тоша головку, приподнялся навстречу доброму другу:       — Погоди! Дай отряхнусь хоть! — помедлил он.       Захрустело рядом, закопошилось. Хотел было мальчонка расспросить поподробнее волхва о том да о сём, поворотился к гуще веточек, а его и след простыл: пустился Сенька прочь от грохочущего места, один силуэт зачернел — не догнать.       Вскинул Тоша бровки удивлённо, поднялся, побежал обратно: страсть как захотелось снова в пляс пуститься! Да приметил, что девки с хлопчиками принялись разбредаться по кучкам. Всё больше по парочкам, все первою любовью охваченные. Подошёл к одной дивчине — занята, подошёл к другой — то же. Осёкся Антоша и плюхнулся на травку, пригорюнился: «Да что и толку от этих девок теперь-то? Решена судьба моя давно. Не сыскать мне суженой по душе, немилую мне прочат упрямо.»       Махнула через свежо разведённый костерок первая парочка, вторая, третья — полетели золотые искорки проворными мошками — приземлились голубчики одни за другими так же дружно, как и подпрыгнули, не разомкнули крепко-накрепко сжатых ладошек. Грустно следил за ними мальчонка. «Интересно, расцепились бы наши с Сенькой руки? — задумался он, да ошалел от мысли собственной. — Тьфу, какая пакость представится иногда от горя! Сенька, Сенька… Ах, верно, Сенька! Он один меня сможет выручить! Он один подскажет, как от жинки нежеланной избавиться! Да чего ж мне терять? — рассудил Тошенька. — Не видать мне счастья как ушей своих, если не решусь на что-нибудь! Хуже уж точно не будет!» Начал пятиться он втихомолку, чтоб не заметил никто, и вскоре вышел на тайную тропку, что вела через всё поселеньице к нужному домику на отшибе.

***

      Показалась река бликующая, змейкой волнистой растёкшаяся; рябью жемчужной волновалась она и отдавала лону свежий запах проточной водицы. По берегам тут и там затлели блёклые огонёчки, пускающие ввысь струйками сероватую дымку. Величавые раскидистые ивы погнулись книзу шатрами, понурили паутинкой разлохмаченные ветви — бери да укладывайся под ними, как под пуховыми необъятными одеялами.       Зазевался Антоша, провожая взглядом пепельного мотылька. Загремели недалече возгласы — от ликующих до грозных — и слились в какофонию. Выпорхнули из подлеска разгорячённые девочки.       — Аннушка угодила в пламя самое! Не перепрыгнула! Хватай, держи нечестивую! — вопили они.       Впереди всех неслась перепуганная дивчина, запинаясь и мечась из стороны в сторону. Кинулась она в колючий репейник наобум, ахнула, отскочила, а подружки её тут как тут: вынули из-за пазухи мокрые хворостинки, да как замахнулись, как взялись хлестать швыдко дивчину! Выступили на смуглом тельце розовые полосочки.       — Что ж вы, с ума сошли, милые?! Какая из меня ведьма! Ножки мои подкосились, вот и упала! Перестаньте — уморили! — надрывалась она.       Встрепенулся Тоша, захотел выручить обиженную, но вспомнил о цели заветной: зачем же ему лишние свидетели? Не успел мальчонка и глазом моргнуть, как вихрем скрылась шебутная ватага из виду. Зашагал дальше.       Дорожка землянистая червячком завиляла, повела пологим склоном аккурат вдоль русла. Забелели рубашонки вымокшие посреди волн, поплыли чудные венки, хитро плетённые, метёлочками махровыми украшенные. Сколько в них цветочков полевых было: и жёлтеньких, и сиреневых, и пунцовых! Погружали эти дивные плетения стебельки свои тоненькие в водичку чистую, словно стеклянную; касались витиеватой тенью мелкого песчаного дна. Следили за ними хозяйки внимательно: потонут венки — не видать счастья-радости, не потонут — обязательно любовь в дом придёт.       Ступил Тошенька неаккуратно лаптем, высовываясь из зарослей, хрустнул сучком.        — Гляди-ка, бабоньки! — забеспокоились девки. — Что-то в кустах там шевелится!        — Русалка, точно русалка выползла!        — Да на Купала ведь вся нечисть из воды убегает! Нечего нам бояться, не тронет она нас! — сказала самая смелая из девиц.       Вытянулся хлопчик стрункой, вобрал в себя все косточки: семечко тополиное замельтешило у лица. Защипало, засвербело в носу, и как чихнул Тошенька! — птички, ко сну уже отошедшие, зачирикали возмущённо. А крику-то поднялось! Врассыпную пустились дивчины, вспенили водицу. Серебряным бисером вздымались вокруг них брызги и, падая, тревожили перламутровую гладь, вновь и вновь оставляя на ней пульсирующие круги. Спрятался Тоша за ствол шершавый от греха подальше. Тут тропка свернула от речки, и до хибарки колдовской оставалось рукой подать.

***

      Очертание старого домика уже синело на горизонте, когда мальчонка подобрался близенько к поросшей пыреем полянке. Купол неба совсем почернел. Выкатилась голубая луна, такая большая, что можно было разглядеть на её пузе серевшие пятнышки. Замигали далёкие молочные звёзды, где-то под макушкой сосны мрачно заухала одинокая сова. Неспокойно стало на душе у Тоши: снова услышал он приближающийся топот. «Да что ж это такое? Не дадут мне сегодня незамеченным дойти до хаты.» Обозначилась на полянке группка молодцев. Подошли они украдкой к ветхому порогу завалившемуся.        — Вот! — горячо зашептал один из них и поднял над головой лезвие блестящее. — У меня есть. Сейчас подоткнём ножичек этот вплотную, и не сможет порчельник и носу высунуть наружу!       — Да, да! Скорее! — соглашались хлопчики.       Пригнулись они скопом к землице, повозились немножко, да разошлись молча, будто и не было их вовсе. Совсем сбился с толку мальчонка, замер зайчиком, да так бы и стоял неподвижно всю ноченьку, если б не увидал в окошечке робкий свет лучинки; он, как маячок для потерявшегося моряка, заронил в сердечке радость, внезапно всю грудь обуявшую.       Засеменил Антоша, наконец, к хате. Крыша низенькая, мхом поросшая, нависала над бревенчатыми стенами, то ли бурями, то ли временем накренёнными. Постучал робко — не открыл никто, стукнул ещё раз — тишина. «Зря я что ли добирался так долго?» — подумал он и дёрнул за ручку с силой. Заскрипела дверца заунывно, застонала как старушка.       Подошёл Тоша к столику крохотному — единственному хорошо освещённому предмету во всей клетушке — уставился на лучинку как заворожённый, шелохнуться боясь. Прошибло самый затылок его дробью; чует, как будто и глядят на него из угла, потёмками взятого.        — Ах, это ты, Антоша! — показался на свет колдун неожиданно. — С чем пожаловал? — спросил он настороженно.       На руках его сидел маленький зверёк, и, копошась, норовил спрятаться за широкий воротник. Покосился на мужичка мальчонка боязливо, и не смог поначалу и слова вымолвить.        — Молчишь? Ну, помолчи чуть-чуть. — обронил ведьмак и опустил на столик юлившее животное, а сам уселся на лавчонку так, чтобы видеть хорошенько незваного гостя, — Да расскажи мне хоть, какая блажь пришла вам в хату ко мне ломиться?       Задрал Сенька подбородок, засучил рукава и сжался весь, словно к обороне готовясь. Захлопал Тоша ресничками в недоумении, но немного погодя смекнул всё-таки:       — Я отдельно от тех хлопчиков к тебе пришёл, я без дурных помыслов… — разъяснил он.       Пообмяк тогда мужичок, вздохнул облегчённо. Зверёк с пушистым хвостиком шмыгнул по штанине к нему на коленки.        — Столько лет ты бегал ко мне, а ни разу ведь не заходил внутрь хаты… — улыбнулся Сенька одним краешком губ задумчиво.       Тут уж и Тоша расслабился, да смелости поднабрался.       — А правду народ говорит, мол, ты, Сенька, колдун? — заговорил он, нужную тему нащупывая.       Ничего не отвечал мужичок, только горько усмехнулся и погладил шерстяной бочок животинки. А хлопчик снова залюбопытствовал настойчиво, как и полагалось всем мальчишкам его возраста.        — Сенька, а Сенька, а правда, что ты жену свою русалкою обратил и что детина ваша погибшая вместо домового в твоём доме духом обитает? — протараторил Тошенька и тут же запнулся, словно язык прикусил.       «Зачем же я всё это спрашиваю? Голова моя дурная!»       Не зазря стал упрекать себя хлопчик: снова в комнатке тяжёлым валуном повис воздух. Страшно зыркнул на него колдун, три морщинки вырезались на лбу его:        — Во-первых, мать при рождении моём дала мне имя: Арсений. Так будь добр, называй меня так, а не кликай Сенькой, как собаку бездомную. Во-вторых, не колдун я никакой и жену свою русалкою не обращал никогда, да и не гоже тебе о таком расспрашивать. В-третьих, зачем заявился ко мне, коли таким злыднем меня считаешь? — раздосадовано закончил мужик.       «Как не колдун? — не поверил ушам своим Тоша. — Верно, я обидел его, вот теперь и не хочет мне выдать правды.»        — Сжалься надо мною, Се… Арсений! — отчаялся хлопчик, — Хотят меня женить насилу! А я даже не говорил с этой дивчиной ни разу! А уже чувствую — злая, злая она! Помоги, избавь меня от горюшка! — выдал он всё как на духу.       Видно, не ожидал мужичок таких речей откровенных. Будто бы и злоба совсем его рассеялась. Опустил он руки, вздохнул снова горько, потёр лоб.       — Рад бы помочь, да чем же?        — Да хоть бы травами, хоть бы… Эх! — не выдержал Тошенька, махнул рукой, отвернулся, да вышел за дверцу.       Встал за ним и колдун, бросился следом, порог переступивши.        — Приходи хоть на свадебку, если сжалишься! — не сдавался Тоша, быстро работая ножками и скрываясь в ночи.