Заметки о ПЛиО

      Я уже давно хотел поговорить о том, как Мартин изображает различные религиозные культы вымышленного мира «Песни Льда и Огня», как он изображает политическую активность народа в рамках соответствующего вымышленного мира, а также о том, какая существует связь между отношением Мартина к религии и его же отношением к народу — хотя, казалось бы, отношение к религии и к народу пересекаются довольно слабо.       Начнём с религии. Возьмём такое событие, как Восстание Святого Воинства. Оно началось после того, как король Эйнис I поженил своих детей Эйгона и Рейну (причём, в отличии от Джейхейриса I и Алисанны, Эйгон Некоронованный и Рейна Чёрная друг друга не любили — этот брак был данью валирийской традиции), поскольку Церковь Семерых осуждала инцестуальные браки. Казалось бы, восставших можно понять — инцест противоречит не только семибожию, но и всем существующим в Вестеросе традициями. Они ведь восстали не под лозунгом насильственного обращения в семибожие всех подряд (чего стоило бы ожидать от всамделишних религиозных фанатиков), а под лозунгом «в Риме веди себя как римлянин». Но нет, подаётся это как «неблагодарное быдло не оценило доброго короля Эйниса — и получило себе на голову злого короля Мейгора». А слом Джейхейрисом I об колено Церкви Семерых (уничтожение церковных воинских орденов и утверждение Доктрины Исключительности, санкционировавшей таргариенский инцест) — являвшейся чуть ли не единственным социальным институтом, обладавшим независимостью от вестеросской аристократии (причем орден Честных Бедняков представлял из себя сорганизовавшийся народ) — изображается чуть ли не как великое политическое достижение этого короля.       Можно вспомнить и сюжет о том, как андалы завоевали Вестерос и принесли туда семибожие. Можно встретить много рассуждений о том, как злые андальские фанатики вырубали чардрева — вот только после того, как читатели узнают о том, что является атрибутами культа Старых Богов (человеческие жертвоприношения и чёрная магия), желание плакаться по несчастным старобожникам у меня куда-то исчезает. Особенно после того, как становится ясно, что по большому счёту никакого «завоевания Первых Людей андалами» не было и едва ли не бОльшая часть андальской аристократии, на момент действия основных произведений Мартина исповедующая семибожие, происходит от знатных семейств Первых Людей, принявших в своё время новую веру (всамделишнее андальское завоевание было разве что в Долине и Речных Землях, но даже в Долине остались знатные семьи перволюдского происхождения, а в Речных Землях - и старобожники-Блэквуды). Причем при многих замках этих самых аристократов даже богорощи успешно сохранились, а в окружении земель, давным-давно принявших семибожие, лежат владения отдельных старобожников (Блэквудов), вполне себе вписавшихся в политическую систему Речных Земель и Семи Королевств в целом. Не пытаются семибожники и отвоевать бывшие андальские земли в Эссосе (Андалос). На фоне реального христианства мартиновское семибожие невероятно веротерпимо.       Я не имею ничего против критики религии (я сам по своим убеждениям атеист-антиклерикал, как знают многие мои читатели), но критиковать религию (и идею Бога) можно за разное и по-разному. В мартиновском изображении различных религиозных культов мне не нравится то, что вся критика сводится по сути к «они смешные фрики, бугага». Основной упор делается не на реальных проблемах вроде религиозного фанатизма и злоупотреблений религиозных иерархов влиянием на власть и собственность (я не припомню в Семи Королевствах вещей вроде церковного землевладения, например, или каких-то повинностей простонародья в пользу церкви), а на топорном глумлении уровня «смотрите, какие они тупые, быгыгы». Типичный пример:       «— Я грешник, — такими словами септон Мун открывал каждую проповедь, таковым он и был.       Обладатель неуемного аппетита, обжора и пьянчуга, он был известен своим распутством. Каждую ночь Мун проводил с новой женщиной, обрюхатив столь многих, что его присные начали рассказывать, будто его семя способно бесплодную женщину сделать плодовитой. И столь невежественными и глупыми были его последователи, что уверовавшие в эту байку мужья начали приводить к нему жен, а матери — дочерей. Септон Мун никогда не отказывался от подобных предложений, и через некоторое время его присяжные рыцари и латники начали рисовать «Хрен Муна» на щитах. Развернулась бойкая торговля дубинками, подвесками и посохами, имевшими сходство с членом Муна. Верили, будто прикосновение головкой такого талисмана якобы приносит процветание и удачу» («Пламя и Кровь»).       Вот в чём вообще содержательный смысл этого отрывка? Ладно бы речь шла о какой-то народной секте с религиозной доктриной а-ля «спасение через грех», как у, например, саббатианцев, но это же просто обыкновенная порнографическая пародия. Хотя, казалось бы, речь идёт о народном восстании против тиранического правления Мейгора Жестокого, залившего кровью Семь Королевств, убившего двух собственных племянников (Эйгона Некоронованного и Визериса), а также двух (по другой версии — трёх) своих жен. Народное возмущение тиранией Мейгора и игнорированием Таргариенами вестеросских традиций выглядит абсолютно оправданно, но при этом повстанцы Муна изображаются Мартином как какая-то банда клоунов, которые только и знали, что развратничать. Причем эти развратники у Мартина ещё и лишены чувства собственного достоинства - и отдают своему предводителю собственных жён.       Точно так же показан и Пастырь — вождь восстания семибожников во время Танца Драконов, сторонники которого убили драконов. Объективно Пастырь спас Семь Королевств от новых гражданских войн с использованием летающих огнемётов, при которых была бы неизбежна массовая гибель мирного населения (которыми сопровождался, в частности, сам Танец Драконов) — но показан Пастырь как клоун, который после убийства драконов вместо того, чтобы или распустить сторонников по домам, или взять власть в свои руки, только и делал, что проповедовал, пока вернувшийся Эйгон II не сжёг его с его сторонниками заживо. Разумеется, в изображении Пастыря Мартин тоже не мог не дать волю своим сексуальным фантазиям:       «Драконы — существа, противные природе, заявлял он. Они суть демоны, коих вызвали из семи преисподних нечестивые колдуны Валирии, этой «выгребной ямы, где брат ложился с сестрой, а мать с сыном, где мужи бились верхом на демонах, а жены раздвигали ноги перед псами» («Пламя и Кровь»).       При внимательном рассмотрении, Мартин сплошь и рядом прибегает к таким приёмам при показе разного рода религиозных радикалов. Скажем, у него описана секта почитателей бога Боаша (одно время правившая Вольным Городом Лоратом), проповедовавшая равенство людей перед своим богом. По меркам абсолютно людоедских культов Планетоса эти ребята смотрятся на редкость прилично — но Мартин, разумеется, напихал им фрических деталей вроде того, что они чуть ли не отказываются от личности и говорят о себе в третьем лице, а их духовенство, конечно же, состоит из кастратов.       Знаменитый король Бейлор Святой, из которого Мартин пытается лепить чуть ли не религиозного фанатика, тоже откровенно не тянет на такого. Максимум «злодейства», которое ему Мартин может инкриминировать — выдворение из Королевской Гавани проституток, но с пристрастием обитателей мартиновского мира к борделям они точно нашли себе работу где-нибудь ещё. Сожжение писулек Грибка про королев в борделях? Как что-то плохое! Сожжение «Неестественной истории» септона Барта? С учётом того, что из себя представляет магия в мире Мартина, это решение едва ли можно однозначно осудить. Изнурение себя постами? Так ведь он себя ими изнурял, а не других.       Нет, честно, вот как бы я писал короля — религиозного фанатика, будь я на месте Мартина? Он бы одарил Церковь Семерых землями и налоговыми льготами, подчинил бы ей образование, рвал языки за богохульство, жестоко карал за нарушение церковных канонов, преследовал бы еретиков и вольнодумцев (впрочем, в мартиновском Вестеросе ему было бы особо нечего преследовать — за отсутствием думалки философии), сжигал бы рглорианскую литературу, содержащую именование Семерых демонами, и т.д. и т.п. Мартин же вместо этого напихал в биографию Бейлора фрических деталей вроде «заточил сестёр в замке, испугавшись соблазниться их красотой» или освобождения от налогов лиц, сохранивших девственность своих дочерей с помощью пояса целомудрия.       И при внимательном рассмотрении у Мартина так выглядит буквально всё. Вот он описывает религию железнорожденных — почитание Утонувшего Бога. Выглядит она, по большому счёту, как стандартное язычество (местами напоминающее картину мира викингов), разве что с некоторым уклоном в монолатрию. Чтобы постебаться над христианством, Мартин вводит формулировку «бог, который утонул за нас». Вот где здесь содержательный смысл, кроме глума? У железнорожденных, как и других жителей Планетоса, отсутствует нормальная философия — что религиозная, что светская. Откуда у них возьмётся концепция искупительной жертвы, лежащая в основе христианства? Тут — как и с септоном Муном, как и с Пастырем, как и с культом Боаша, как и с Бейлором Святым — стёб в духе Задорнова («ну тупые») первичен, а логика глубоко вторична.       То же самое, кстати, и с семибожием — «семь богов суть лики одного» это пародия на христианскую Троицу без понимания сути данного концепта, особенно с учётом того, что в число Семерых у Мартина входят божества разных полов. Из той же серии — идея, что Семеро некогда жили в человеческих обличьях в Андалосе: выглядит это как пародия на христианское представление о вочеловечившемся Боге, хотя соответствующая концепция и языческая идея богов, во плоти спускающихся на землю, имеют всё же разную природу. Я не понимаю — если Мартин хотел сделать культ семерых богов, что ему мешало взять эстетику индуизма, где при наличии монотеистических тенденций (уклон в почитание «Верховной Личности Бога») сохраняется почитание множества различных божеств?       Точно так же церковная структура семибожия механистически копирует церковную структуру христианства без понимания того, откуда эта структура взялась. Средневековая католическая церковь, пародией на которую является семибожие, далеко не сразу пришла к своему итоговому состоянию — первенство Папы Римского в церкви стало результатом во многом светских факторов вроде сотрудничества Папы Римского с франкскими королями и кайзерами Священной Римской Империи, а до того оформлению христианской церкви в её итоговом виде через Вселенские Соборы способствовал компромисс христианства с императорской властью в рамках единой Римской империи, достигнутый при Константине Великом и его наследниках. Откуда на момент Завоевания Эйгона взялась единая семибожеская церковь с Верховным Септоном в Староместе — решительно непонятно, особенно с учётом того, что Старомест никогда не являлся центром каких-либо крупных государственных образований, на что-то влияющих.       Более того — неясно, почему семибожие у Мартина возглавляют Верховные Септоны как лидеры институциализированной церкви, а не сакральные короли-жрецы. Ведь у андалов, в отличие от реальных иудеев, у которых монархическое правление после Вавилонского Пленения было ликвидировано на несколько столетий, никогда не прекращалась традиция королевской власти — а власть короля у андалов, если судить по легенде о короле Хугоре с Холма, благословленном самими Семерыми, была сакрализована. Если можно сакрализовать один королевский род, то всегда можно сакрализовать и другой — хотя бы сочинив ему «нужную» генеалогию «от Хугора». Зачем королям делиться властью со священниками, если они могут встать во главе культа сами?       В целом, как я уже отмечал, в мартиновском изображении тех или иных религий стёбный компонент безоговорочно преобладает над стремлением к содержательной проработке. Интересно, что объектом его высмеивания становятся именно те религии, которые содержат определённую регламентацию, в том числе моралистическую, человеческой жизни (культ Утонувшего Бога, семибожие), или проповедуют равенство людей (культ Боаша). Какое-нибудь рглорианство (где моралистический компонент слабо выражен) рисуется Мартином довольно мрачными красками, но над ним он почему-то не смеётся — напротив, силы Рглора рисуются как могущественные и действенные.       Проще говоря, возникает ощущение, что для Мартина религия плоха не сама по себе, а плохо наличие в ней компоненты, содержащей ограничения для реализации разного рода «неоднозначными» личностями из числа «элит» своих наклонностей и унасекомлевания окружающих. Религиозные ограничения для Мартина — разновидность идеологических ограничений в целом, которые он отвергает, считает «кастрацией» и относит к сфере «Льда». Те культы, в которых уклон делается не на религиозную регламентацию жизни, а на магию, так Мартином не пародируется и он даже готов признать за ними некие «тайные знания» (скажем, те же рглорианцы хранят знания о грядущем нашествии Иных). Религия летнийцев, предусматривающая всеобщую ритуальную проституцию, и вовсе явно воспринимается автором со знаком «плюс».       Для проверки этой гипотезы стоит посмотреть, как Мартин относится к представителям простонародья. Для начала — бросается в глаза, что вышеописанная секта септона Муна представляла из себя именно народное движение против власти Таргариенов, хотя и поддержанное некоторыми лордами из числа знати Простора. Но может, Мартин так плохо относится только к религиозным народным движениям? Посмотрим, как он рисует народные движения, не имеющие религиозного характера:       «Сотни людей собрались вокруг Уота Дубильщика, который разъезжал по улицам на белом коне и провозглашал отмену всех налогов, потрясая отрубленной головой лорда Селтигара и его окровавленными детородными частями. В одном из борделей на Шелковой улице шлюхи выдвинули собственного короля, белобрысого мальчугана лет четырех по имени Геймон — якобы бастарда пропавшего Эйгона II. Не желая быть обойденным другими, межевой рыцарь с имечком сир Перкин Блоха короновал собственного оруженосца Тристана, юношу шестнадцати лет, объявив, что это будто бы побочный сын покойного короля Визериса. Любой рыцарь может посвятить в рыцари кого угодно. И когда сир Перкин принялся оделять рыцарским званием всех наемников, карманников или мясничат, стекавшихся под рваное знамя Тристана, сотни мужей и юнцов явились ему присягнуть <…> Гарнизон Божьих ворот был особенно ослаблен, ибо его капитан и треть людей погибли с сиром Лютором Ларджентом на площади Сапожника. Приспешники Уота без труда разбили немногих остававшихся (по большей части, израненных), а после того потоком хлынули за город по Королевскому тракту, следуя за гниющей головой лорда Селтигара… а куда — похоже, не ведал и сам Уот» («Пламя и Кровь»).       В общем — перед нами, перефразируя Пушкина, «вестеросский бунт, бессмысленный и беспощадный». Причем я бы ещё понял, если бы Мартин показал жестокость реальных народных восстаний вроде Жакерии или Крестьянской войны в Германии, нередко дававших на выходе идеи из разряда «перебьём благородную сволочь до двенадцатого колена». Но, опять же, Мартин в данном случае не показывает оборотную сторону народного возмущения, а просто стебётся — со всеми этими отрезанными гениталиями лорда Селтигара, «шлюхами, выдвинувшими собственного короля», «рваным знаменем Тристана» и всем таким прочим. Народ изображается тупым животным, не имеющим никакой содержательной программы — достаточно взять хотя бы образ толпы сторонников Уота Дубильщика, которая сама не знает, куда идёт. Типичный представитель народа у Мартина — это бандит (сторонники Перкина Блохи) или проститутка (сторонники проститутки Эсси)[1]. К реальным народным восстаниям и их лозунгам имеет какое-то отношение разве что лозунг Уота Дубильщика об отмене всех налогов.       Конечно, можно возразить, что подобный уклон в гротеск характерен для изображения Танца в целом[2] — и не только его народных, но и аристократических акторов. Ну что же, давайте посмотрим, как Мартин изображает другие народные выступления, не относящиеся к Танцу Драконов — например, то, в ходе которого был убит Рего Драз, пентошиец, являвшийся мастером над монетой короля Джейхейриса I:       «В тот злополучный день он напоролся на молодчиков, гнавшихся по переулку за поросенком. Пьяные и голодные — поросенок от них удрал, — они взбесились при виде Драза, виня в высоких ценах на хлеб мастера над монетой. Вся шайка насела на паланкин — один с мечом, трое с ножами, остальные с палками и камнями. Носильщиков разогнали, лорда выкинули на мостовую. Очевидцы говорили, что пентошиец взывал о помощи на непонятном им языке. Видя, как блестят кольца на руках, которыми он заслонялся от ударов, злодеи еще больше рассвирепели. «Это пентошийцы, гады ползучие, трясучку к нам занесли!» — крикнула какая-то женщина. Кто-то выворотил из мостовой булыжник и стал бить Рего по голове раз за разом. Лорд Воздуха погиб от тех самых камней, коими с таким тщанием мостил городские улицы. Раздробив ему череп, лиходеи сорвали с него богатые одежды и откромсали пальцы с кольцами вместе» («Пламя и Кровь»).       В общем, коллизия из серии «ксенофобное неблагодарное быдло убило человека, который о нём заботился и благоустраивал город, да ещё и для того, чтобы обобрать его труп»[3]. Ну, того самого человека:       «Говорили также, что он безбожник, поскольку он не поклонялся Семерым. В Пентосе почитают множество странных богов, но о Дразе было известно, что поклонялся он лишь одному — крохотному домашнему идолу в образе женщины с ребенком во чреве, раздувшимися грудями и головой летучей мыши.       — Она — все боги, которые мне нужны, — вот и все, что он мог сказать об этом.       Говорили о нем, что он безродная шавка, и этого он не отрицал, поскольку все пентошийцы частью андалы и частью валирийцы, смешавшиеся с рабами и древними забытыми народами. Но более всего ненавидели Драза за богатство, которого он и не пытался скрывать — напротив, щеголял нарядами из шелка, рубиновыми кольцами и позолоченным паланкином» («Пламя и Кровь»).       «Невинный мраккультист из элит vs. злобное семибожеское быдло», серия 100500-я. И даже если посмотреть на народное восстание на проводах в Дорн принцессы Мирцеллы, направленное против Ланнистеров, которым Мартин не то чтобы однозначно симпатизирует, в целом это лубок на тему «тупое буйство черни». Буйство, разумеется, неорганизованное и подавленное правительственными войсками. Ну, теми самыми, которые, если верить Мартину, может перекупить любой Бейлиш.       Собственно, закрадывается подозрение — а не потому ли Мартин с таким презрением относится к религии, что для него религиозность это атрибут «быдла» (у вестеросской аристократии религиозность выражена слабо — что, кстати, с реальным Средневековьем откровенно не вяжется)? Недаром про того же Бейлора Святого он сам же пишет, что тот (чуть ли не единственный из всех вестеросских королей, насколько я помню лор мартиновского мира) заботился о том, чтобы народ ел досыта — и народ его любил. [1] Характерно, что два наиболее ярких представителя простого народа у Мартина (причем по личным качествам симпатичных) — Дунк и Давос Сиворт — происходят из трущобного квартала Блошиный Конец, где чуть ли не суп на человечине варят. [2] https://ficbook.net/readfic/11724143/32505619 [3] Причем Мартин рисует представителей простонародья как лишённых даже элементарных семейных привязанностей: "Собравшиеся на улице зеваки глазели на короля и на окровавленный труп мастера над монетой. Джейехерис, развернув коня, прокричал им: «Мне нужны имена убийц. Кто скажет, получит награду, кто промолчит, языка лишится!» Зеваки попятились, но одна босоногая девочка вышла вперед и тонким голоском пропищала имя. Король поблагодарил ее и велел показать, где этого человека можно найти. Она привела гвардейцев в погребок, где сидел убийца с женщиной на коленях и тремя кольцами Рего Драза на пальцах. Под пыткой он быстро выдал всех остальных; один из них говорил, что раньше был Честным Бедняком, и просился на Стену. «В Ночном Дозоре служат мужи чести, – ответил король. – Крысам вроде тебя там не место». Джейехерис решил также, что эти подонки недостойны чистой смерти от меча или топора. Их повесили на стенах Красного Замка, сначала вспоров животы. Они умирали медленно, с висящими до колен внутренностями. Девочку, назвавшую главного злодея, приветила сама королева. Ее отмыли в горячей ванне, накормили досыта хлебом и ветчиной, голову обрили, лохмотья сожгли. «Ты можешь остаться работать в замке, – сказала ей Алисанна. – На кухне или на конюшне, как пожелаешь. Есть у тебя отец?» – «Так вы ему кишки выпустили, – застенчиво ответила девочка. – Рябой такой, с ячменем на глазу». Работать она попросилась на кухню: «Хлеб, небось, там пекут»" («Пламя и Кровь»).