Комос нашего времени
Скликают пастухи стада:
Взошла вечерняя звезда.
Квадрига огненного Феба
В Атлантику низверглась с неба,
И только сумрак звездных стран
Лучом последним осиян,
И на восток направить снова
Свой бег светило дня готово.
Другой пример:Закружимся же свободно
В вихре пляски хороводной,
Как бессонный хор планет
В смене дней, недель и лет.
Встают и рушатся валы морские —
Танцуют моррис месяц и стихии.
На отмелях, одетых мглой,
Резвится фей и эльфов рой.
Цветы себе вплетают в косы
Русалки у речного плеса…
Конечно, отчасти поэтичность речи Комоса можно списать на жанровую специфику произведения Мильтона. Но это не совсем так — именно Комос у Мильтона делает акцент на эстетизме в противовес положительным персонажам, речь которых тяготеет скорее к нравоучительности. Так или иначе, гедонист Комос у Мильтона обладает развитым чувством прекрасного (к сожалению, этого нельзя сказать о персонажах-гедонистах у Мартина, таких как Тирион или Оберин (или, тем более, персонажах вроде Бейлиша), речь которых наполнена самым заурядным цинизмом и изливанием яда).Это значит, что для нас
Наступил веселья час,
Время пиршеств, танцев, пенья,
Дерзости и наслажденья,
Время плесть венки и пить,
Время благовонья лить.
Комос у Мильтона знает толк в жизненных удовольствиях, причем несводимых к обычному разврату — тут и танцы, и пение, и цветочные венки, и благовония. В Вестеросе, в принципе, тоже существуют (и даже показаны) и шумные пышные праздники, и роскошные свадебные праздники, и танцы, и музыка, и куртуазная традиция ухаживания. Но, во-первых, в случае с куртуазной традицией подчеркивается её сплошная фальшь (недаром галантного кавалера в наибольшей степени разыгрывает... Джоффри, одурачивая Сансу, или Деймон, растлевая Рейниру; поначалу куртуазен обманчивый мир двора Королевской Гавани), как и в случае с «песенной традицией» (певцы в большинстве своем — негодяи, поющие «заказуху», и/или жертвы окружающего жестокого мира). Во-вторых, что даже важнее, импонирующие Мартину «неоднозначные» персонажи вроде Деймона Таргариена или Тириона Ланнистера в конечном итоге предпочитают (и автор именно их помещает в центр своего внимания) не «высокие», а «низкие» или даже андерграундные удовольствия: шлюхи (не случайно даже внешне привлекательные и способные соблазнять женщин без тривиального подкупа Деймон и Оберин ходят по шлюхам), азартные игры, драки или хамство по отношению к ситуативно уязвимым. Много ли в мире Мартина поименованных художников и архитекторов, пользуется ли уважением король Бейлор Благословенный, построивший величественную Великую Септу[1]? Возвращаясь к «Комосу», то основное качество антагониста пьесы Мильтона, делающее его (для меня, по крайней мере) злодеем — если абстрагироваться от идейного посыла самого автора-пуританина — это не столько его гедонизм (само по себе описание забав Комоса и его свиты не вызывает у меня принципиальной антипатии, честно говоря), сколько готовность к насилию над свободой других людей (Комос хочет силой заставить главную героиню, целомудренную Леди, выпить волшебный напиток, которой подчинит её волю ему) с целью их низведения до уровня скотов, роль растлителя. Вот как описывается судьба жертвы Комоса, выпившей приготовленное чародеем зелье:Его лицо, подобье лика божья,
Становится немедля мордой тигра,
Медведя, волка, вепря иль козла,
Хоть тело остается человечьим.
И — что всего ужасней — сам несчастный
Не замечает своего уродства,
Но мнит, что он красивее, чем прежде,
И с наслажденьем в чувственной грязи
Валяется, забыв друзей и ближних.
А вот тут, к сожалению, с творчеством Мартина полная аналогия — у Мартина немало персонажей, которых интерес к «радостям жизни» в авторском понимании ведёт буквально к деградации до скотского уровня и без всякого волшебного напитка Комоса (Эйгон IV Недостойный, Роберт Баратеон, Серсея Ланнистер). В этой связи можно вспомнить другого персонажа-гедониста английской литературы XVII века — Эпикура Маммона из замечательной комедии Бена Джонсона «Алхимики» (которую я — как и «Комоса» — советую своим читателям прочитать) со столь же плоским представлением о жизненных удовольствиях, что и у вышеописанных героев Мартина. В частности, он мечтает, завладев философским камнем (который ему сулят шарлатаны, выдающие себя за алхимиков, не только обогатиться, но и предаться «радостям жизни»:Потому что я
Жен и наложниц заведу не меньше,
Чем сам царь Соломон, владелец камня
Такого же, как мой; а эликсир
Мужскую мощь мою стократ усилит,
И я смогу не хуже Геркулеса
В ночь выдержать до полусотни встреч.
Маммону присуща откровенная вульгарность, представление о прекрасном из серии «дорого-богато» как эстетического идеала. Например, он мечтает, что:На зеркалах
Велю как можно больше сделать граней,
Чтоб множить бесконечно отраженья,
Когда, нагой, расхаживать я буду
Среди наложниц…
Другой пример:Еду себе велю я подавать
В индийских раковинах и на блюдах
Агатовых в оправе золотой,
С узором из сапфиров, изумрудов,
Рубинов… Языки сурков и карпов,
Верблюжьи пятки в соусе жемчужном,
Отваренные с золотою пылью,
Диетою Апиция мне будут
Против падучей. Я бульоны эти
Есть буду ложками из янтаря
С отделкой из гранатов и брильянтов.
Маммону у Джонсона свойственен антиинтелектуализм и бескультурность, восприятие образованных людей как не то скоморохов, не то лизоблюдов, не то некий их противоестественный гибрид (ср. с образом тех же певцов, мейстеров и септонов у Мартина, а также общую порнографичность литературы, включая историческую, его мира):Я наберу себе льстецов из самых
Достопочтеннейших духовных лиц,
Которые на золото польстятся.
Мужей ученых приглашу к себе В шуты.
Поэтов подберу из тех,
Которые писать умеют с толком
О всяких непристойностях: пускай
И у меня на ту же тему пишут.
Впрочем, даже джонсоновский Эпикур Маммон в чем-то превосходит гедонистов Мартина — хотя бы потому, что он имеет масштабные (хотя во многом — гомерически смешные) замыслы по изменению мира, в рамках которых возможность наслаждаться «радостями жизни» (пусть и понятыми довольно примитивно) будет и у других людей (собственно, одна из функций философского камня это лекарство от болезней):Еще бы! Он ведь мыслил новый город
Построить здесь; рвом обнести его
С серебряными берегами, где
Рекой текли бы хогсденские сливки.
А в Мурфилде он по воскресным дням
Кормил бы даром швеек и юнцов.
Увы, о «неоднозначных» героях Мартина и такого не скажешь. Им вообще не свойственно задаваться какими-то масштабными целями — а кто ими задается, тот обычно кончает плохо. То есть, парадоксальным образом, гедонисты мира Мартина — существа гораздо более примитивные, чем как зловещий Комос у Мильтона (персонаж, по-видимому, повлиявший на более поздний образ Сатаны из «Потерянного Рая» — как и сама свита Комоса, видимо, отсылает к шабашу ведьм), так и комедийный Эпикур Маммон у Джонсона. Самое жуткое — что при этом эти персонажи Мартина с их пошло-циничной картиной мира (Грибок, Гильдейн, Бейлиш) и склонностью к примитивным удовольствиям (Тирион Ланнистер) мыслятся автором, по-видимому, как носители некой «правды жизни», а не просто как «клоуны у [censored]». В общем, какие времена — такой и Комос. [1] Кстати, септон Бернард, сочинявший духовную музыку, высмеивается устами шута Грибка и хрониста Гильдейна, продвигающих авторский идеологический нарратив. Объективность, правда, требует признать, что «порочный принц» Деймон, видимо, был знаком с поэзией, но это его качество у Мартина фигурирует исключительно в контексте обольщения им принцессы Рейниры (он читал ей стихи) одновременно с дарением украшений, а в остальном интересующие его удовольствия вроде секса со шлюхами помладше, уличных драк, азартных игр и посещения винных погребков предельно примитивны.
