Сказка о пастухе и виле

      — Путь будет долгим. Очень долгим…       — Долгим? Почему долгим? До Чёртова сада всего-то неполные пять дней ходу, — это мелькнуло последней чёткой мыслью в засыпающем разуме, и под негромкое старухино «Поспи, поспи, милок» Лука задремал у костра.       …Неяркий свет свечей бликами падал на красивое лицо. Иван улыбался ему, светло и нежно. Он лежал так близко, что можно было рассмотреть каждую капельку пота на лбу, покрытом испариной опосля любовной игры. Лука чувствовал жар его тела, вдыхал мужской запах, слышал тяжёлое дыхание, и всё это сливалось в единое волшебное целое, переполняя душу почти невыносимым счастьем.       А затем свечи потухли.       — Ты никогда не получишь его! Он мой, токмо мой! — завыла, застонала, заголосила на разные голоса тьма, заставив Луку вздрогнуть. Послышались быстрые мелкие шажки, и в комнату шагнула фигура в тёмном плаще, голова её странным образом клонилась набок, лицо скрывала ветхая тряпица, сквозь которую белели зубы. Некоторое время эта фигура вглядывалась в Луку, потом вдруг рванулась вперёд и, упав на четвереньки, поползла к кровати. Сердце забилось испуганной птицей. По комнате поплыл сладковатый запах смерти. Сухие, мёртвые, в запёкшейся крови руки с жёлтыми ногтями откинули покрывало, почти чувственно прошлись по телу Ивана, огладили бедра, ухватили за восставший уд. Первым желанием было кинуться прочь, убежать, но тело будто закостенело — в животе поднялась холодная волна ужаса.       Тряпица полетела на пол, дыхание разом перехватило, и Лука замер, не в силах отвести глаз. Он уже видел раньше это лицо. Он узнал фигуру в плаще. Лысая голова катакана блестела в лунном свете, а острые зубы обнажились в жуткой, торжествующей ухмылке. Он перегнулся через Ивана, схватил Луку за волосы. Зубы клацнули, впились в шею. Лука дёрнулся — изо рта хлынула чёрная кровь…       Он заорал и проснулся. Пробуждение походило на прыжок с моста в ледяную воду. Лука не успел толком понять, что произошло, а рядом уже рычал волколак, давя лапой летучую мышь. Её крылья бились в агонии, но зверь не отпускал свою добычу, сжимая когтями хрупкое тельце.       — Ч-что эт-то? — пробормотал Лука, заикаясь и вскакивая на ноги. Вокруг заметались серые тени.       Вештица с бледным от ярости лицом насторожилась, приложила палец к губам.       — Тсс! — цыкнула на него и, подняв руки вверх, чётко проговорила какое-то заклинание. Между пальцами пронеслась волна зелёного огня.       Вспышка света ослепила его. Лука вскрикнул и упал на колени, сильно ударившись. Зелёный свет потускнел и угас. А потом стало нестерпимо жарко: ярко вспыхнул костёр, и он почувствовал вонь палёной плоти. То старуха швырнула на головёшки истерзанное тельце твари.       Всё это произошло столь быстро, что он подумал, уж не снится ли ему всё это: бабка, костёр, мёртвая летучая мышь… Лука не мог даже сказать, наступила ли ночь или ещё не рассвело. Время теряло смысл, тянулось, точно жидкий мёд, затягивая в липкие сети не то яви, не то небытия.       Встревоженный сорочий стрёкот прервал все мысли. Услышав его, и старуха выдохнула с облегчением. Вскоре бесхвостая сорока с лёту ударилась о землю и, оборотясь прекрасной девой, бросилась в объятия старухи.       — Моё почтение, дорогая сестрица! И вам, добрые господа!       Сестра?! Сегодня Лука уже устал удивляться, и всё же уставился на неё во все глаза. Дева была хороша, ничего не скажешь. Тонкое лицо обрамляли каштановые локоны, на щеках играл румянец, лукаво вздёрнутый носик морщился от еле сдерживаемого смеха, а ярко-синие очи искрились насмешкой. Она походила на кого угодно, но токмо не на старуху-вештицу.       Голос её звучал молодо и звонко. Она кокетливо повела плечом и весело рассмеялась над неуклюжей попыткой Марио отдать поклон. Когда же он свирепо сжал губы, насмешница токмо засмеялась задорнее, показав жемчужные зубки:       — Ну-ну, волчара, али ты не рад мне?       Затем она перевела взгляд на Луку и маняще улыбнулась.       — Ммм, эти губы сердечком! Целовать такие — чаю, одно удовольствие… Правду баили, хоть и не красавец, а скроен ладно — и плечи широкие, и руки сильные, и задница упругая, да и… — взглянув на его нос, протянула мечтательно, — в штанах, небось, немало спрятано.       — С размером там всё в порядке, — угрюмо отозвался Лука. Мучительный жар стыда моментально опалил щёки — он никогда не мог знаться с девами, не ведал, как себя вести и что говорить. Та заметила перемену в лице и захохотала пуще прежнего.       — Буде! Охолонись чуток, трещотка, — пришла на помощь вештица. — Он, поди, не отошёл от встречи с аветами, а тута ишшо и ты напала.       Дева вмиг посерьезнела и переспросила уже другим тоном:       — Аветами? И много их прилетало?       — Терзал-то его кошмарами один. ИсполатьМарио, что заметил, да с шеи снял. А окрест, так без счёту шныряло, — старуха устало потёрла переносицу, потом спросила. — Ну, а ты чаво задержалась?       — В пещерах чуть не сгинула, заблудилась в темноте и залетела в тупик. Умрунов там видимо-невидимо. Злые, мёртвые…       — В каких пещерах? — ахнула вештица, и испуг в её голосе заставил Луку поёжиться, как от мороза. Сердце в груди испуганно вскинулось. Собственно, он уже понял, к чему всё идёт. Кажись, дело предстояло куда более трудное, чем он представлял. Но отступать было поздно.       — Вестимо, в каких. В тех, что под Чёртовым садом, — дева отвела глаза, буркнула неохотно. Было видно, что вспоминать об сём ей неприятно.       Вештица тоже как-то ссутулилась и замолчала. С минуту стояла тишина, нарушаемая токмо шелестом ветра в кронах деревьев. Но вот старуха подняла на него взгляд — испытующе-строго, потом по-молодому решительно тряхнула головой:       — Мы, касатик, с тобой вместе пойдём. Не бросим…       В груди у Луки разлилось щемяще-острое благодарное тепло. Он смущённо крякнул, не зная, как признаться, что рад, всё-таки выдавил из себя слова благодарности и, краснея, поклонился ей в ноги.       Старуха отмахнулась, мол, не до того, и вдруг спросила:       — А как благоверный-то там евоный поживает? Чего молчишь, вертихвостка?       — Что-о?! — сей же час вскинулся Лука. — Ты видела Иванко?       Дева снова прыснула со смеху.       — До чего же на мужиков мне не везёт, сестрица! Тот-то ведь ещё красивше — глаза, как неспелый виноград, не обделён ни ростом, ни умом, а — поди ж ты! — токмо об нём, — лукаво прищурившись, она кивнула в сторону Луки, — и трещал без умолку. «Лукица мой то, да Лукица мой сё… Кудри русые, очи ясные, сам молодец молодцом…» Под конец-то уж думала, что хоть ишшо одно слово вымолвит, и не выдержу…       — Так он жив-здоров?       — Надысь жив был, а ныне не знаю… — насмешница получила от вештицы тычок в бок и осеклась, улыбнулась поспешно. — Известное дело, жив. Не тронет его катакан-то.       — И как он там? — Лука спросил не сразу — комок, поднявшийся в горле, мешал говорить.       — Памятку тебе передал, — дева взглянула на него странно — и Луке почудилось, что что-то в этом взгляде было неправильным, очень неправильным, — достала из-за пазухи ослепительно белое, кружевное перо. И он не увидел — токмо почувствовал, как что-то нежное, точно поцелуй, коснулось его души, смывая глухую боль.