Сказка о пастухе и виле

      Скрипнула дверь, и света в доме из-за закатного солнца, ударившего в дверной проем, стало гораздо больше.       В проёме обозначилась высокая худая фигура мельника, а за его спиной маячила старуха-вештица. Вошедшие принесли с собой запахи сырого дерева, мокрой одежды, подтаявшего снега и талой воды. Отчего-то захотелось бежать в горы, дабы проверить пастбище, или, напротив, усесться рядышком с Иваном на крыльцо и вместе слушать гомон перелётных птиц. Лука с наслаждением втянул запах ранней весны и вдруг подскочил на лавке:       — Как долго я спал?       — Ожуйак на дворе, — буркнул мельник усталым голосом. Припадая на одну ногу, он доковылял до очага, подкинул дров.       — А почто меня никто не разбудил? — губы Луки растерянно дрогнули. Это что же получается, он проспал всю зиму?! Да как же так? Наказание Божие прям на нём…       Несколько мгновений старуха вглядывалась ему в глаза, а потом развела руками:       — Эх, касатик, коли возможно было бы сие, нешто дали мы тебе столько дрыхнуть. Токмо вить, сон энтот был непростой. Подрала тебя крепко юда поганая! Так подрала, что чуть дух вон не вышел. Да кабы не хозяин, проспал бы ты и поболе…       — Брось, бабуся, помолчи лучше, — мягко остановил её мельник, присаживаясь за стол. — Нагуляли аппетит, теперича трапезничать пора!       — Перевязать тебя надо безотлагательно. Закатывай штанину, — проворчала старуха. — Эвон, остервенела, тварь!       Её узловатые пальцы ловко задвигались, разрывая на полосы кусок холстины. Затем она потянулась к бутыли на полке, плеснула какой-то мутной жидкости в кружку. Запахло травами. Мельник поморщился, но послушно выпил и завернул штаны. И взору Луки открылась страшная картина — кровяные сгустки, истерзанная в лоскуты кожа и вырванный из тела кусок мяса. Его замутило. Старуха меж тем успела промыть рану, наложить пропитанную снадобьем тряпицу и даже туго забинтовать ногу, и лишь опосля сердито цыкнуть:       — Неча рожу кривить, касатик, сам надысь таков был!       — Кто это его так подрал? Что за чудище?       — Да то самое, что и тебя терзало — юда проклятущая.       Лука вытер выступивший на лбу пот:       — Ну и почто он к ней сунулся?       — Да чай, не от любопытства сгорал, — вештица горестно покачала головой. — Тебя он, касатик, спасал. Ить, ежели мельник эту тварину не убил бы, тебе погибель неминучая была — утянула б она душеньку твою в мир мёртвых, и поминай как звали. И так уж по краю ходил…       Внутри что-то дрогнуло, и Лука почувствовал, что у него начало щипать в носу:       — Он не помрёт?       — Вот чаво ты околесицу плетёшь-то?! — взвилась, точно ужаленная, старуха, и Лука понял — она боялась.       По спине пробежал холодок, который он поспешил скрыть под фразой:       — Что делать-то? В чём помочь?       — Лежи ужо, помощничек, — человечек, дотоле лениво болтавший ногами, оборотился (чему Лука ничуть не удивился) котом, запрыгнул к хозяину на колени, ткнулся мордой в ладонь и громко заурчал, когда пальцы мельника огладили впалые бока, и смертельно-бледное лицо человека окрасилось слабым румянцем. Он криво улыбнулся, откинулся к стене и расслабился.       Вештица выдохнула с облегчением:       — Вечно забываю об сей волшбе…       Она помыла руки и привычно захлопотала, накрывая на стол. Глаза Луки неотрывно следили за её действиями. Наконец старуха не выдержала:       — Вот ить, так и стрижёт зенками! Пытай дале, что да как, да доколе.       Вопросов, ей-же-ей, накопилось много, но поняв, сколько времени потрачено зря, Лука никак не мог заставить себя задать хоть один из них. Спрашивать про Ивана он боялся (Вдруг услышит, что тот ужо… Нет! Об сём было жутко даже помыслить), а остальное его сей час не особо занимало. Окромя, пожалуй, одного — куда подевались старухина сестрица да волколак, что обещан был ему в сотоварищи?       Старуха всё поняла:       — Охолонись чутка, касатик! Слухи бродят, что жив ишшо твой ладо…       Жив! Сердце в груди пропустило пару ударов. Сколько же всего он пропустил! Ведь казалось, что токмо моргнул, а мир уже перевернулся с ног на голову. Однако Лука закусил губу — сумлеваться очень не хотелось, но и обманывать себя не следовало.       — А ты откель знаешь? Сорока на хвосте принесла?       Ответить она не успела. Дверь распахнулась, и в дом буквально ввалилась раскрасневшаяся хохочущая дева. Её глаза горели каким-то безумным голодным огнём, волосы были растрепаны, рубаха висела на исхудавшем теле мешком, лёгкая шаль распахнулась на груди, обнажив ключицы и шею. И Лука, с неожиданно жадным любопытством вглядевшись в открывшуюся его глазам картину, приметил расцветшее на нежной коже багровое пятно. Неясное томление разлилось по телу, заставив, дабы не сбиться с пути истинного, стиснуть кулаки так, что ногти впились в ладони. Жив Иванко, да не рядом, не здесь. А за окном, к слову сказать, весна.       — О, явилась, не запылилась! Запахнуться не помешало бы, — вторя его мыслям, заворчала старуха. — Чего распоясалась, вертихвостка? Доиграешься, дитятко…       — И вить кажный год одно и то же! — дева расхохоталась ещё громче, чуть не до слёз, размазав грязь по загорелому лицу, затем оборотилась к Луке и бесстыдно поиграла бровями. — Весь встал али как?       Поняв, что его раскрыли, Лука полыхнул ушами и заставил себя отвернуться.       — Тьфу ты, иродово порождение! — в сердцах сплюнула старуха. — Зови Марио-то вечерять.       Когда дверь за девой закрылась, вештица примирительно сказала:       — Прости её, голуба. Кажную весну так корёжит, поелику родить не может, в отличие от…       Старуха сей же час ойкнула и прикрыла рот ладошкой, словно, забывшись, произнесла лишнее. Но Лука и не подумал обратить внимание на её обмолвку, ибо мысли его были далеко.       Ах, Иванко, где ты? Отыщу ли я тебя вновь?       Щёки ещё хранили жар, а в ушах стоял насмешливый голос девы, и он крепко зажмурился, прижав к лицу ладони. Да что это с ним? Помешательство почти близко, без Ивана всё сложнее держать себя в узде. И ежели он не погасит срамное пламя, и далее будет так размениваться на баб, всё пойдёт прахом.       Вештица осторожно потрогала его за плечо.       — Что с тобой, мил человек? — донеслось до него приглушенное бормотание. — Почто очи прячешь?       Он открыл глаза. Старуха смотрела на него участливо и недоумённо.       — Я…всё в порядке, — выдавил Лука из себя, пытаясь придать голосу спокойствия. Признаваться в блудных помыслах было слишком стыдно. Оставалось токмо одно — врать. И как можно правдоподобнее. Он набрал в грудь побольше воздуха, и… не успел.       Дверь, впустив деву, сызнова хлопнула о стену, да так, что подскочила стоявшая на столе кружка. Следом вошёл Марио. Чёртов волчара выглядел сконфуженным, но, судя по всему, ублаготворённым.       — Уж больно сестрица у тебя шустра, бабуся, — разбуженный мельник, подхватив кружку, сделал жадный глоток. — Жарковато нынче в хоромах, впору всех святой водой кропить.       И Лука понял, что кровь вновь приливает к лицу, грозя залить глаза.       — На кой ляд святой водой? — старуха поджала губы. — Навешайте на себя оберегов поболее, и про всех девок забудете, как пить дать.