Птица в клетке

Любовник, охотник, друг и враг — Ты всегда будешь каждым из них. В любви и на войне нет ничего справедливого.

Ты и я — всегда замаскированные.

Love and war — Fleurie

— На стул, — твёрдо приказал Вернер, через секунду наблюдая за тем, как Гретта с трудом и нарочито медленно — то ли боясь направленного на неё пистолета, то ли желая лишь больше разозлить — опустилась за стол. — Я спешу, — нервно напомнила она, остекленевшими глазами впиваясь в Вернера, но тот лишь криво ухмыльнулся. — Т-тереза испугается, если я не приду… — Лучше спроси — верю ли я в существование Терезы в принципе. — Это моя подруга, — кивала Гретта. — Тереза Малльс. Работает фармацевтом в аптеке на Гаухштрассе… Вернер тяжело вздохнул. Штази проверят всё окружение Гретты, но прежде стоило разобраться с ней самой. — Твоё имя? — Гретта, — рвано выдохнула она. — Штенкель… Вернера ответ не устроил. Лицо его приняло сосредоточенно-строгое выражение — ухмылкам и насмешкам места больше не было. Пристрелить Гретту и тут же отправиться спать хотелось больше всего. И её несговорчивость лишь приближала реализацию именно этого плана. — Считаю до десяти. Успеешь рассказать достаточно — обойдемся «депортацией» на допрос в Хоэншёнхаузен. — А если не успею? — дрогнувшими ладонями она вцепилась в край стола. — Один. Щелчок. На тонких запястьях смыкаются наручники. Холодный металл обжигает нежную кожу. Дискомфорт — незначительный. Но страх — бешеный. Он клокочет внутри, разгоняя кровь по телу. Он лишает кончиков пальцев чувствительности. Стучит пульсацией в горле. Бьет дробью в висках. Неизвестность. Дорога через лес. Дорога, что, возможно, не будет иметь обратного пути. Конвой. Полиция. Ухмылки, похожие скорее на оскал. — Два. Бетонный квадратный колодец. Тошнотворный запах отчаяния, что впиталось в эти стены без окон. Хочется перестать дышать. Вдыхать эту разлагающую всё живое сырость казалось верным самоубийством. Над прочным столом, привинченному к полу, ровно свисает лампочка. Два стула. Один — за столом. Другой — напротив. — Три. Но на стуле сидит лишь она. Дознаватели — почти всегда стоят или расхаживают из стороны в сторону. Максимум — садятся на стол. Вопросы. Вопросы. Вопросы. От глубинных и отвлеченных: «Какая кукла в детстве была вашей любимой?» до критически важных — «Какие сведения вы передавали в штаб?». Ответы не звучат ни на те, ни на другие. Попытки раскачать психику. Вверх и вниз без конца, ожидая, что она сдастся и ответит хоть что-то. — Четыре. Вопросы. Вопросы. Вопросы. Глухая ноющая боль в голове. Урчание голодного желудка. Ощутимый дискомфорт в спине, плечах и руках от неудобной позы, в которой приходится проводить большую часть суток. Стул. Сцепленные наручниками запястья, заведенных за спину рук… — Пять. Дознаватель делает глоток воды из стакана, что принёс с собой. Выразительно медленно, изображая удовольствие. «Хочешь пить?» — глухой вопрос со звонкой насмешкой. Тишина в ответ. Она знает — что ответ ничего не изменит, ничего не даст, и лишь сильнее наклоняет голову к груди. И чтобы чуть растянуть одеревеневшие мышцы, и чтобы не видеть своей бетонной клетки. Но злит этим дознавателя лишь сильнее. И получает водой в лицо. Неприятно холодная, стекающая с макушки по волосам и лицу, вода кажется сейчас не наказанием, не пыткой, не унижением. А едва уловимым благословением. Она облизывает иссохшие губы, пытаясь поймать языком капли. Чаще сглатывает слюну. — Шесть. Молчание для дознавателя — самое большое оскорбление. Непростительная профессиональная ошибка, что заставляет переходить от шуток про «выбивание показаний» непосредственно к действиям такого характера. Снова вопрос с нажимом, что даёт понять — если не ответить, будет намного хуже чем было раньше. Но в ответ вновь тишина, что длится несколько долгих секунд и прерывается ударом. Твёрдый мужской кулак бьёт по её лицу с такой силой, что она падает вместе со стулом на бетонный пол. Жмурится, пытаясь унять звенящую боль. Едва шевелит челюстью, оправляясь от удара. И обмякает, укладывая голову на пол, будто радуясь возможности… Лежать. Пусть и неровно на боку — мешает собственная же рука, что заведена за спинку стула, и приходится уткнуться носом в шероховатые, пропахнувшие плесенью неровности пола. — Семь. Левая половина лица ощутимо припухает. К первому удару добавляется и второй — в район глаза. Веко болезненно нависает, не давая возможности нормально смотреть. Да и сам левый глаз теперь видит мутно из-за кровоизлияния. Но даже не поднимая головы и не встречаясь взглядом с мучителем, она понимает — дознаватель сменился. Голос принадлежит женщине. «Упрямая. Хорошенькая. Была» — с ледяным отвращением, смешанным с восхищением, подмечает та вслух. Затем вновь задаёт вопросы. Про семью, про детство, про разведывательную деятельность. Но слышит лишь тишину и тяжелое, сопящее дыхание. «Ты, очевидно, нравилась мужчинам» — звучит с угрозой и дополняется шагами. «Больше точно не будешь». Дознаватель подходит предельно близко. Ладонью впивается в волосы на затылке, крепко сжимает, царапая ногтями кожу, и рваным движением запрокидывает голову. Секунду любуется тем, что сотворили коллеги. И с удовольствием добавляет свой штрих — отныне самый заметный. Ножом. — Восемь. Дознавателей несколько. Она смутно, находясь в бреду от физической боли и голода, слышит диалог и смех. Но разобрать фраз не может. И не пытается. Ожидание смерти — хуже самой смерти. И знать, что сейчас предстоит, лучше не стоит. Один присаживается рядом на пол. Другой наклоняется ниже и, обхватив её ногу с обнаженной, продрогшей ступней, поднимает выше. Резкое движение. Хруст костей. И оглушающий крик, на который она, как ей самой казалось, уже не была способна, и который вырывается, кажется, не из горла, а откуда-то глубже. «Теперь и ноги раздвинуть ей будет намного проще» — с насмешкой произносит один из них, касаясь ладонью внутренней стороны бедра. Но она больше не чувствует прикосновений. Больше не чувствует почти ничего. Кроме желания умереть. Отмотать время вспять и сожрать пресловутую капсулу прежде, чем этот ад начался. — Девять, — Вернер продолжал держать на прицеле. — Гретта! Гретта Штенкель, клянусь! — в глазах появился отчаянный, умоляющий блеск. — Что хотела найти в моих вещах? — Как ты понял, что я в них копалась? — Что ты хотела найти? — угрожающе нахмурился Вернер. — Что-нибудь, — теперь Гретта отвечала на вопросы сразу, но часто дышала от напряжения и говорила нервно. — Йонас никогда не рассказывал про брата, хотя мы вместе уже полгода… Вернер задумчиво прищурился. — Я знаю, что Йонас из Штази, — выдохнула она и излишне активно кивнула несколько раз. Вернеру хотелось уточнить — сказал ли Йонас ей сам, или она дошла до этого собственными умозаключениями, но делать этого не стоило. Этим он бы сдал и Генриха Рауфа, что жил здесь под личиной Йонаса Брандштеттера, и себя. И поставил бы под угрозу собственное задание, чего делать было категорически нельзя — если информация о случившемся в интернате попадет хоть к кому-то извне — это станет концом для ГДР. Утверждение Гретты вполне могло быть предположением и не более. На опытную шпионку она была похожа едва ли. Скорее — на «новообращенную». А эмоциональным женщинам попросту свойственно искать везде подвох. Особенно если живёшь в одной из стран с высоким уровнем насыщения общества агентурой. — А ты… Зачем ты приехал? Вернер насмешливо приподнял брови, поражаясь тому, какие обороты принимал разговор, в котором вопросы предполагалось задавать исключительно ему. Но в ведении допросов он был не опытен — это не входило в его круг обязанностей — и скорее мог навредить неверными вопросами, чем принести пользу. И ясно было одно — нужно звонить в штаб и отправлять Гретту на допрос. На пару с Йонасом, что должен вернуться через пару минут. — Йонас не говорил про меня, потому что этого делать действительно не стоило. Я приехал по указанию штаба с проверкой. — С проверкой? — Гретта вновь побледнела, явно пугаясь, но Вернер продолжал быть серьезным. — Я проверяю людей, ведущих общественно-важную деятельность. Йонас — экскурсовод в Цецилиенхофе, куда приезжает много туристов. Для Штази важно знать, что он служит на благо Родины и не рассказывает экскурсантам о проблемах, что существуют в ГДР, не выражает несогласия с действующим политическим курсом, не сотрудничает с агентами западногерманской разведки… Вернер говорил спокойно, буднично, но с толикой напускной раздражительности, будто искренне сожалел о том, что его «рассекретила» какая-то непонятная садовница. — Так… Йонас… Не… Вернер не сдержал смеха и, выразительно поставив пистолет на предохранитель, опустил руку, буду налаживая доверительный разговор и показывая, что верит Гретте как бдительной девушке, что хотела оградить любимого от опасностей. — Братцу до агента ещё далеко. Разве ты не видишь, что он едва годится для этой работы? — Вернер рисковал, потому что вполне допускал вариант, что Йонас мог раскрыть себя Гретте, но всё равно продолжал. — Рассеянный, витающий в облаках своей влюбленности… — Он не из Штази… — прошептала себе Гретта, опуская взгляд. Будто всё, что было ей нужно и всё, что влекло в Йонасе — именно принадлежность к Министерству государственной безопасности. — А ты прокатишься в Восточный Берлин, — строже кивнул Вернер. — Таков порядок. Я понимаю, что ты хотела как лучше, но… Гретта отстраненно кивнула, источая разочарование. Что-то внутри неё выразительно надломилось. И Вернер лишний раз убедился — он сделал всё правильно. *** — Это всё, что вам о ней известно, майор Штофф? — Да, капитан. Молодой мужчина в штатском сдержанно кивнул и выключил диктофон, завершив запись небольшого разговора про Гретту Штенкель, чтобы передать в штаб, пока сама она сидела в служебной машине в компании двух сотрудников Штази, отвечая на их вопросы и предоставляя документы. Коллеги приехали быстро — из местного отделения Министерства госбезопасности — через пятнадцать минут после звонка из квартиры Брандштеттеров. — М-да, влюбленный шпион — считай предатель. Пользы не принесёт, а проблемами обеспечит на долгие годы… — задумчиво констатировал капитан. — Местонахождение Йонаса, — с нажимом поинтересовался он, — вам известно? — Полчаса назад должен был вернуться из Цецилиенхофа, — вздохнул Маттиас, наслаждаясь вечерней прохладой улицы, что приятно бодрила. Хотя спать всё ещё хотелось. — Если вам нужно спешить — я могу доставить его в Восточный Берлин лично, как только он вернется. Капитан отрицательно качнул головой: — Сомневаюсь, что это понравится подполковнику Уншталю. Мы подождём. — Допрос вести хочет лично? — Маттиас едва изогнул бровь. Ларс Уншталь возглавлял отдел, занимавшийся агентами, подозреваемыми в государственной измене, двойной агентской деятельности и передаче данных вражеским спецслужбам, в особенности ЦРУ и БНД. Среди Штази он был известен большими успехами в расследованиях. И такой же большой любовью к силовым методам дознания, которые, во многом, и обеспечивали его быстрыми повышениями в звании и быстрым получением информации… — Не могу знать, товарищ майор. Известно лишь, что он уже выехал и заинтересовался случившимся. Маттиас перевел взгляд на бело-чёрный автомобиль, пытаясь разглядеть Гретту, когда сзади громко позвали, вынуждая обернуться: — Вернер! Йонас, припарковав голубой «Трабант» на противоположной стороне улицы, вышел из машины, одной рукой прижимая к груди небольшую картонную коробку, а другой придерживая пакет. Не дожидаясь зелёного сигнала светофора, он бросился через дорогу, выждав удобный момент. Маттиас, на пару с капитаном разведки, с интересом наблюдал за его приближением, сопряженным с нарушением правил дорожного движения. — Добрый вечер! — Йонас бегло поздоровался с капитаном, полагая, что это один из коллег Вернера из интерната, а затем тут же обратился уже к нему: — Ты куда-то уходишь? Я купил любимые пирожные Гретты и сыр, который тебе нравится. Сегодня «Динамо» играет с «Ганзой». Думал, мы… — Добрый вечер, товарищ Рауф, — с ухмылкой отозвался на приветствие капитан. Йонас замер, продолжая ещё секунду смотреть в тёмные глаза невозмутимого Маттиаса, а затем всё же обернулся к капитану. — Что происходит? — Капитан Бенцинг, потсдамское отделение Министерства государственной безопасности, — представился тот, доставая из кармана джинсовых брюк удостоверение. — Гретта Штенкель задержана и будет направлена в Хоэншёнхаузен. Вам следует проехать с нами. — Что? — глаза Йонаса округлились. Он дернулся, нервно оглядываясь по сторонам, и, зацепившись взглядом за машину, где она сидела, тут же бросился к ней, двигаясь нелепо из-за покупок в руках. — Гретта Штенкель задержана по подозрению в шпионаже! — громко напомнил капитан Бенцинг, вынуждая Йонаса замереть в шаге от машины. — Контактировать с ней во время следственных мероприятий вам запрещается. Иначе и с вами разговор придется вести иначе. — Иначе? — Йонас обернулся к Маттиасу и капитану Бенцингу, меняясь в лице. Растерянность сменилась злостью. — Вы собираетесь допрашивать? Гретту? Меня? — Сядьте в мою машину. Немедленно, — строго процедил капитан, указав на стоявшую рядом «Волгу». Гретта, заметив возлюбленного неподалеку, прильнула к окну, не заботясь о том, что пришлось прилечь на колени к сотруднику Штази, и умоляюще коснулась стекла ладонью. — Гретта! — Йонас снова дернулся к ней. — Генрих… — предупредительно обратился к нему Маттиас, используя настоящее имя, так как капитану оно всё равно было известно, а остальные присутствующие сидели в машине и не могли услышать. Да и Гретта уже была схвачена за плечи и возвращена в прежнее — вертикальное — положение между двумя агентами. — Лучше бы ты просто выволок её за волосы, — сквозь стиснутые зубы процедил Генрих, проходя мимо Маттиаса и крепче вжимая в грудь коробку с пирожными. Но Штофф лишь едва улыбнулся, отмечая, что «брат» достаточно быстро смог взять себя в руки и сильно драматичных сцен закатывать не стал. Не всё в его отношении было потеряно. — Пирожные можно сразу нам на переднее сидение, — усмехнулся он, садясь в автомобиль рядом с капитаном, что был за рулём лично. — Обойдешься. — Разве так разговаривают со старшим братом, Йонас? — тоном оскорбленной бабушки поинтересовался Маттиас, обернувшись на заднее сидение, где нахохлившись — будто воробей на холоде улицы или обиженный подросток после ссоры с родителями — устроился Генрих. — Разговаривают, — односложно отзывался он, печальным взглядом провожая машину, что тронулась с места первой и увезла Гретту. — С братом — может быть, а со старшим по званию — точно не стоит, — напомнил капитан, бросив на него взгляд через зеркало заднего вида. — Рассказывайте, товарищ обер-лейтенант, всё, что вам известно про Гретту Штенкель. — И всё, что Гретте Штенкель известно про тебя, — добавил Штофф, скучающим взглядом окидывая улицы Потсдама, что потянулись за окном. Генрих вздохнул, бросил взгляд на немного помявшуюся по углам картонную коробку, нервно погладил пальцами, и начал рассказ. Про знакомство на работе. Про то, как Гретта первой принялась проявлять знаки внимания. Как пригласила несколько раз погулять. Про её подруг, про семью, про увлечения, про опыт в садоводстве. — Ты говорил ей о своей принадлежности к МГБ? — не выдержал Штофф, понимая, что от ответа на этот вопрос будет зависеть и дальнейшая тональность их разговора и то, как с ним будет «беседовать» следователь. — Я похож на, — Генрих растерялся, пытаясь подобрать подходящее слово, — на конченного придурка? — Нет. Когда не собираешься жениться на женщине, что не блещет умом и, возможно, является шпионкой. Генрих нахмурил тёмные брови и сильнее вжался спиной в сидение. — Я не говорил ей о своей принадлежности к МГБ, — сквозь зубы процедил он. — А вот какого чёрта ты подвёл её под статью о шпионаже, я всё ещё не понял! Капитан и Майор насмешливо переглянулись. Первый не хотел, чтобы до встречи со следователем Йонас-Генрих что-то узнал про обстоятельства задержания Гретты. Второй даже не думал об этом рассказывать и как-то оправдываться, считая свои действия единственно верными. Когда молчание затянулось и Генрих понял, что ему больше ничего не пояснят, он раздосадовано вскрыл коробку и, обхватив пальцами одно пирожное с масляным кремом в виде цветочка сверху, обратился к коллегам: — Кто-нибудь хочет?.. *** Маттиас шёл по коридорам тюрьмы Штази в приятном одиночестве. Гретту увели на допрос в одну часть длинного здания с бесконечными коридорами, а Генриха — в другую. Понимая, что обе «беседы» затянутся надолго, а времени, что он может провести в Восточном Берлине, не так уж много, Маттиас решил сперва проведать Ханну, а затем подключиться к допросам. — Мне нужно увидеть товарища Гейнсвальде, — попросил он, обращаясь к дежурному при входе в ту часть здания, где содержались заключенные. — Майор Маттиас Штофф, — представился, показав удостоверение. Дежурный взял документ в руки, изучив внимательнее как фотографию, так и указанные сбоку коды для допуска разных уровней. — Пройдемте. Хоэншёнхаузен, мрачный и неприветливый даже в светлое время суток, с наступлением позднего вечера казался крепостью без входа и выхода. Но дежурный ориентировался прекрасно, сопровождая Маттиаса к нужной камере, однако в какой-то момент не выдержал и поинтересовался: — Слышали про «Искру»? Маттиас едва нахмурился и скользнул косым взглядом по молодому лейтенанту, отметив, что того явно что-то беспокоило. — Я не знаю, кто это. — Младший лейтенант Кноппсен, — пояснил дежурный отчего-то ещё тише, будто в пустом коридоре их кто-то мог услышать. — Я не знаю, кто это, — повторил Маттиас, начиная испытывать легкое раздражение. То ли от глупых и неуместных вопросов, то ли от того, что был не в курсе чего-то важного. Дежурный остановился, вызывая у майора нескрываемое недоумение, а затем выразительно прошептал: — Паулина Берген. Балерина из Мюнхенского театра… Маттиас оцепенел. В голове тут же быстрыми — яркими вспышками горячего баварского солнца, яростно продиравшегося даже сквозь густые кроны деревьев — пронесся образ Паулины. Высокая. Утонченная, но при этом хранящая теплящуюся внутри огромную силу. Выразительные песчано-карие глаза. Глаза ребенка — открытые, чистые, заплаканные. Её широкая, счастливая улыбка. Посреди тропинки в лесу. Когда Маттиас понял, кто она на самом деле. Такая же, как он. Несвободная. Лишенная собственной жизни и обреченная бесконечно — до самой смерти — проживать чужие, ненастоящие. Обреченная танцевать. Если не на сцене театра, то под военные марши холодной войны и указания штаба. Их неловкое, но полное бескрайних надежд объятие. Вновь плененный сменил теперь свободного. Маттиас помнил, как гладил тёмно-каштановые волосы — мягкие, едва пахнущие лавандой. Помнил её обнаженные летним фиолетовым платьем плечи… — Но придет время и боль расставания сменится радостью новых… — Встреч. — Что с ней случилось? — хрипло и требовательно спросил он у дежурного, теперь не смотря на него с насмешкой, а впиваясь цепким взглядом почерневших глаз. — Она попала в плен. БНД рассекретили её и держат в тюрьме. Маттиас шумно втянул носом воздух, чувствуя, как по телу расползается сначала отрицание, а затем — молниеносно быстро — сменяется яростью. — Наши люди оттуда говорят, что её допрашивают… С пристрастием. Маттиас слышал остальное сквозь пелену гнева. И слушал недолго. Пара секунд — и он уже шёл в противоположную от тюремных камер сторону. — Товарищ майор? — непонимающе донеслось вслед. — А как же… товарищ Гейнсвальде?.. *** Маттиас, забрав с территории тюрьмы одну из служебных машин, ехал в Восточный Берлин. В ушах звенел голос Ирмы. — Только когда теряешь — понимаешь, как любил. Только когда уезжаешь — хочешь вернуться… Он ускорился, значительно превышая рекомендуемую скорость. Хочешь вернуться… Вернуться когда-то хотел и он, хоть никогда и не был в плену. Но жизнь в Баварии — даже сытая, относительно спокойная и насыщенная — казалась испытанием. На прочность. На верность идеалам родины, на верность самому себе, на верность семье. Даже если этой семьи давно нет. Вернуться, он уверен, хотела и мать, строки из личного дела которой навсегда впечатались в мозг, без надежды забыть. Без надежды вернуться в ту часть детства, где он ещё мог спрашивать это проклятое — «а сегодня?». И представлять маму вернувшуюся. А не маму зверски убитую. Маттиас впервые увидел её досье в восемнадцать, когда получил допуск в архив и освоил безошибочно шифр Штази. С того дня прошло почти восемь лет. А он помнил каждую строку… Крылова Александра Павловна. «Стрела». 15.10.1933. Москва, СССР. Младший лейтенант МВД СССР, в 1953 году получила аналогичное звание в Комитете Государственной Безопасности. В июне 1953 года временно включена в состав Группы советских войск в Германии, участвовала в подавлении фашистского восстания. В 1956 году отправлена в США, где была успешно внедрена в структуру внешней разведки ЦРУ. Будучи двойным агентом, вернулась в Германскую Демократическую Республику с целью поставлять в США информацию о деятельности МГБ ГДР и КГБ СССР, но, продолжая оставаться на связи с американскими кураторами, передавала данные для МГБ и КГБ о запросах, что получала из США и дальнейших планах американской и западногерманской разведки... Ощутимо зарычал двигатель служебного синего «Вартбурга». Маттиас крепче сжал ладони на руле. Ночь, укутавшая Восточный Берлин, проносилась мимо пустынными улицами, отблесками фонарей и светофоров, блёклыми вывесками магазинов. В 1961 сочеталась браком с Вольфгангом Маттсом («Ворон») — подполковником пограничной службы ННА ГДР и Министерства государственной безопасности. В том же году выехала в Москву, где родила сына. Мальчик скончался через пару часов после родов... Поворот. Прибавляя скорость — прямо. Ещё один поворот. В 1962 году вернулась в ГДР, где продолжила вести деятельность двойного агента. В 1966 пыталась разорвать сотрудничество с ЦРУ, сославшись на желание заниматься семьей... Не заезжая на внутреннюю парковку, Маттиас бросил машину на обочине у дверей штаба. В 1967 была рассекречена американцами и, при содействии западногерманских шпионов, насильно вывезена сначала в ФРГ, затем — в США. После продолжительных допросов третьей степени с применением усиленных техник скончалась в одной из американских тюрем (предположительно — «Марион»). На трехкратный запрос выдать тело Александры Крыловой в обмен на американских шпионов, задержанных на территории СССР, руководство ЦРУ ответило отказами. — Майор Штофф? — удивилась бессменная Линда, сонно моргая и приподнимая голову со стола. Во всем холле первого этажа из источников света только её тусклая лампа. Сотрудников почти нет. Но ещё с улицы Маттиас увидел свет в кабинете генерала. — Майор Штофф! — она вынужденно подскочила на ноги и пустилась бежать следом — на лестничный пролёт. Маттиас был единственным, кто мог заявиться к генералу без приказа, в несоответствующем виде или в неправильное время. Каждый раз он брал ответственность на себя, напоминая ему, что Линда не виновата и изо всех сил пыталась ему воспрепятствовать. Но та продолжала бояться гнева начальства. И продолжала, спотыкаясь спросонья, бежать вверх по лестнице, умоляя майора остановиться. Но Маттиас оказался на этаже намного быстрее не привыкшей к ночным забегам секретарши. Не стал стучать или спрашивать разрешения. Вломился в кабинет и тут же — прямо на пороге — жёстко спросил: — Что я могу сделать, чтобы вытащить её оттуда?