Птица в клетке

Возвращение — это тяжелее, чем мы привыкли считать.

Мы держимся изо всех сил, когда они уже на исходе.

Небо горит красным пламенем, направленным против тебя.

Мир, который мы знаем, крутится на ветру.

Hurricane — Fleurie

Предпоследняя ночь лета окутывала Восточный Берлин прохладой. Маттиас вышел на улицу из штаб-квартиры и ещё несколько минут стоял у дверей, надеясь, что холодный воздух поможет сохранить рассудок и успокоиться. Нервозная готовность к действию, с которой он вломился в кабинет генерала, теперь — после прямого и непростого диалога с ним — сменилась тихим, но туго сковавшим тело напряжением. Действовать незамедлительно для шпиона — далеко не всегда представляется возможным. И, как правило, это происходит именно тогда, когда действовать незамедлительно — необходимо. Так происходило и сейчас — выцарапать Ирму из тюрьмы хотелось в эту самую минуту. Бросить всё, помчаться к центральному контрольно-пропускному пункту Восточного Берлина, пересечь Антифашистский оборонительный вал и… Но в шпионских играх, что липкой паутиной окутали весь мир, увязший в интригах холодной войны, так делать нельзя. И даже несмотря на то, что примерный план действий имелся, Маттиасу было не по себе. Время — бесценный ресурс, которого не было у Ирмы, подвергающейся, возможно, прямо в эти секунды, пыткам. Но это же время было необходимо штабу, чтобы просчитать все возможные последствия, чтобы согласиться на условие западной стороны и выдать в обмен на Ирму Кноппсен троих шпионов из БНД. Таких пойманных «птиц» у «Штази» было много — едва ли не треть Хоэншёнхаузена. Но почти каждый успел узнать о жизни, законах, настроениях граждан ГДР, а некоторые и вовсе опасно приблизились к самим штази. И выпустить их, позволив вернуться в ФРГ, означает допустить ошибку. Агентам, что трудились в штабе, теперь было необходимо поднять десятки досье и просчитать каждый возможный исход, каждый следующий шаг. И выбрать наименее разрушительный для ГДР алгоритм. Есть разведчики, которым было не суждено вернуться из плена домой. В случае ошибки агента, государство забудет о нём ради благополучия остальных. Это — своеобразная норма в их совершенно ненормальной работе. То, на что любой из них был заочно готов с той самой секунды, когда получил удостоверение «Штази». Так сложилась жизнь — вернее, её конец — у Александры Крыловой. И теперь, возможно, именно по этой причине, Маттиасу отчаянно не хотелось, чтобы так же закончилась жизнь Ирмы Кноппсен. Будто ощущая вину за то, что не спасли мать, он яростно желал спасти Ирму. Маттиас возвращался в Хоэншёнхаузен за рулем служебной машины, устало наблюдая за улицами ночной столицы. За окном пронеслась Берлинская телебашня. Ночью, при тусклом свете собственной иллюминации, смотреть на неё было приятнее, чем днём, когда на выпуклом шаре из нержавеющей стали солнечные лучи отражались в виде креста. «Это — месть за дискриминацию религии и церкви в ГДР!» — утверждали верующие восточные немцы. «Это — плюс социализму!» — ядовито отзывались сторонники господствующей идеологии. Неподалеку на Александрплатц — центральной площади Восточного Берлина — спокойно гуляли люди, несмотря на глубокую ночь. Проезжая мимо, Маттиас едва улыбнулся: в Западной Германии, где он прожил два года, спокойные и даже семейные ночные прогулки, в которых принимали участие дети, наблюдать не доводилось. С криминалом в ФРГ дела обстояли напряженно, и выйти ночью на улицы того же Мюнхена, особенно после матча «Баварии», считалось крайне безрассудным. *** Маттиас вернулся в тюрьму в половине третьего ночи. Гретта и Йонас всё ещё были заняты «беседами» со следователями, а Маттиаса ждал непростой разговор с Ханной. Дежурный, что к тому времени уже сменился, хотел устроить «свидание» в специально отведенном для этого помещении, но Маттиас, зная, что Ханна содержится в одиночной камере, настоял на встрече там. И даже отменно блефовал, предлагая растерянному младшему лейтенанту позвонить в центральный штаб, чтобы убедиться, что Маттиасу дозволено приватное свидание, хотя генерал прямолинейно — в приказном порядке — дал понять, что ему нужно возвращаться в Потсдам и «соваться» в Восточный Берлин как можно реже. — Фрау Гейнсвальде, к вам посетитель, — уведомил дежурный, открывая массивную металлическую дверь, — я буду ждать снаружи, — обратился он уже к майору. Маттиас благодарно кивнул и переступил порог тюремной камеры. Ханна, что ещё секунду назад спала на кровати, дернулась, тут же приподнимаясь, и подтянула ноги к груди. Яркая вспышка света озарила одиночную камеру, заставляя её прищуриться, но в то же время пытаться приглядеться. — Штофф? — хрипло уточнила. — Привет, — отозвался он, проходя глубже, хотя идти можно было лишь прямо и недолго — с одной стороны была кровать, с другой подряд шли унитаз, раковина, стол и стул. Под ногами скрипнули деревянные половицы. Стянув кожаную куртку, Маттиас неторопливо повесил её на спинку стула, давая Ханне время прийти в себя после сна. — Если я и думала о наших «свиданиях», то представляла их точно не так, — с ухмылкой начала она, поерзав на деревянной кровати с приподнятым изголовьем, и свесила вниз ноги. Маттиас опустился на стул напротив, но в условиях крохотной камеры их с Ханной колени почти соприкасались — настолько стесненным было пространство. Несколько секунд Штофф безмолвно, со сдержанным любопытством рассматривал Ханну, вернее то, что от неё осталось — серая тонкая кожа с проступившим рисунком вен на висках и тёмными синяками под тусклыми глазами, будто выцветшие вопреки отсутствию прямых солнечных лучей некогда ярко-рыжие волосы и безразмерная тюремная роба из грубой коричневой ткани. Маттиас отчетливо помнил Ханну совсем другой — яркой, эффектной, в каком-то смысле безудержно роковой и соблазнительной женщиной, что потрясающе владела мимикой и языком тела и могла расположить к себе любого мужчину за короткое время. Помнил её ярым приверженцем социализма. Помнил искру, что вспыхнула между ними и сразу же слишком накалила отношения, оставив лишь страсть, без надежды на зарождение любви. — Здесь вполне… Уютно, — усмехнулся Штофф. — Есть даже окно. Ханна повернула голову вбок, будто осматривала камеру впервые. Окно, за которым нависла чёрная ночь, действительно было, но полностью состояло из небольших, мутных квадратов — давало лишь свет, без возможности посмотреть на улицу. Иллюзия. Такой же иллюзией была и кровать, собранная из дерева и не имевшая матраса. Иллюзия возможности нормально поспать. — Даже зеркало над раковиной, — продолжал Штофф, замечая, как своими словами будил в излишне худом теле Ханны — прежний огонь, злость и яд. Как в тусклых глазах, обрамленных светлыми ресницами, что-то вспыхивало. Но тут же гасло, будто было пламенем, которому не давали разгореться в полную силу, вновь и вновь накрывая куполом. Или давящим потолком тюремной камеры?.. — Можешь остаться со мной, если тебе так нравится, — болезненно ухмыльнулась она, заставляя Маттиаса вспомнить другие её ухмылки — такие, что тут же вышвыривали из головы приличные мысли и намерения. — Я ещё не нагулял на «государственную измену», чтобы оставаться здесь, — строго напомнил Штофф, желая, чтобы именно эта ухмылка, что красовалась на бледных, искусанных губах Ханны, исчезла, так как казалась слишком неприятной. И слегка напрягающей. — Сколько тебе дали? — Пятнадцать. — Кто допрашивал? — Уншталь. Маттиас уважительно присвистнул. Ханна несколько горделиво приподняла подбородок, понимая, что допрос у одного из самых жестоких дознавателей, кажется, её последний повод для гордости. — Даже пальцем меня не тронул, представляешь? — Поразительно. — Да, — вздохнула Гейнсвальде уже тише и в который раз обвела взглядом камеру, — я попала в клетку, которую сама же строила… — Ты потрясающе сохранилась, — пытался шутить Штофф. Ханна страдальчески цокнула языком и облизнула губы. В тюрьме стояла неприятная, будто «горячая» влажность. Плотные стены нагревались днём, не давая отдохнуть даже ночью. Впрочем, Маттиас знал, что скоро — с приходом осени — всё переменится. Но Ханне повезло чуть больше — её камера находилась в новом корпусе и была оборудована батареей. — Это была метафора. Я имела в виду, что работала на этот… Режим, — она неопределенно взмахнула ладонью с тонкими пальцами. — Но теперь, твоими стараниями, точно не буду. — Как удобно — свалить трудное решение на другого человека или призрачную судьбу, — нахмурился Штофф. — Упрашивая меня привезти сестру, ты явно в последнюю очередь думала о «работе на режим». Чего ты хотела на самом деле? Откуда-то из коридора соблазнительно потянуло табаком. Ханна вновь облизнула искусанные губы, размышляя скорее о своей последней затяжке — в одной из гостиниц Мюнхена в компании пьяного баварского чиновника, чем о вопросе Штоффа. Не потому, что та сигарета была важна. Не потому, что хотелось курить. А потому, что было невозможно больше размышлять о том, до чего пытался докопаться Маттиас, потому что об этом уже спрашивали. И не раз. И не в форме милого, доверительного диалога. — Простого, — улыбнулась она, цепляясь взглядом за трещину в столе, что стоял напротив. Кого-то, быть может, допрашивали «с пристрастием». — Базового. — Например? Ханна уставилась куда-то перед собой. Она больше не смотрела на стол. Не смотрела на Маттиаса. Ханна смотрела то ли в никуда, то ли на всё сразу. — Границ, — прошептала она, а затем расхохоталась. Звонко, но неприятно, заставляя Маттиаса нахмуриться. Ханна смеялась долго. Смех её смешивался то с кашлем, то с попытками спрятать лицо в дрожащих ладонях. Она судорожно вытирала слёзы, что катились по впалым щекам и продолжала хохотать, будто рядом кто-то без устали нашёптывал шутки. В какой-то момент, всё ещё одержимая смехом, она бросила взгляд на Маттиаса — и глаза её будто умоляли о помощи. Будто сознание и душа, спрятанные внутри тела, пытались противостоять тому, что это самое тело вытворяло. — Принести воды? Неожиданная забота отрезвила. Заботы в тюремных стенах не наблюдалось в принципе. — Да, — закивала Ханна. — Хочу пить. Маттиас подошёл к двери и, обратившись к дежурному, попросил стакан воды. Тот отдал указания другому лейтенанту и уже через минуту Ханна жадными глотками осушила стакан. — Что тебя так рассмешило? — поинтересовался Штофф, аккуратно забирая из рук Ханны стакан. — Ты говорила о границах… — Вспомнила, что ты — пограничник. В недалеком прошлом. Маттиас кисло усмехнулся. По службе на границе он всё ещё тосковал, хотя смирился с невозможностью возвращения. — Я хотела границ для себя, — прошептала Ханна, начиная нервно заламывать пальцы. — Для своего тела. Говорить «нет» — когда хочется сказать «нет», например… Уезжать домой, когда хочется домой. Позволять своему телу жить по… Распорядку, заданному природой… Штофф нахмурился. Первые предложения были понятны и предсказуемы — все агенты, желавшие «соскочить», начинали бредить свободой выбора. — Я даже не могла себе позволить менструировать, Маттиас, — хрипло пояснила Ханна, вновь и вновь поправляя волосы, дрожащими пальцами путаясь в прядях, что будто мешали ей говорить спокойно. — Я долбилась гормонами, чтобы всегда быть «готовой», — Ханна на мгновение замолчала, опустила взгляд, а затем с отвращением сплюнула на пол, будто хотела избавиться от послевкусия сказанных только что слов. — Чтобы в любой момент могла раздвинуть ноги перед важным мужиком, — с горькой ухмылкой продолжила она. — Раньше тебя всё устраивало, — напомнил Маттиас. — Ты отлично справлялась. Ты была сильной. — Все мы сильные пока у нас нет привязанностей… — обреченно вздохнула Ханна. — У тебя появился кто-то в ФРГ? Гейнсвальде обожгла Маттиаса колючим взглядом и угрожающе прищурилась: — Разговор окончен, товарищ майор. — Ты уверена, что он действительно любил тебя, а не хотел перевербовать и использовать уже в своих целях? Лицо Ханны оскорбленно вытянулось. Она приоткрыла губы, будто раздумывала над ответом и желала сделать его как можно более болезненным, но затем резко поджала их, а потом и вовсе закинула ноги обратно на кровать и легла, повернувшись к Штоффу спиной. Маттиас звонко ухмыльнулся. Выглядело как детская обида — будто Ханна понимала, что «взрослый» в его лице может быть прав. Даже если эта правда была нежелательной. Несколько минут в камере стояла неудобная тишина. Ханна, очевидно, надеялась, что Маттиас уйдет. Но тот уходить не торопился. — Ты ешь? — поинтересовался он, когда Гейнсвальде поерзала в очередной раз, пытаясь найти такое положение, при котором спина будет ныть чуть меньше. — Когда приносят пудинг — ем пудинг, — пробубнила в стену Ханна. — Пью воду. Я бы обменяла всю остальную еду — кроме пудинга — на дополнительную порцию воды. Но мне отказывают. — Эти новомодные западные диеты… — Пошел-ка ты к чёрту, — прорычала она, а затем, подтянув ноги к груди, села и прислонилась спиной к прохладной стене, выкрашенной желтой краской. — Зачем ты пришёл? Хвастаться своей свободой? Дразнить меня? — Ханна, — тепло и спокойно продолжал Маттиас, — я не… — Несвободный, — закончила она, с наслаждением растягивая слова. — Несвободный, — она скрестила ноги по-турецки и наклонилась, подаваясь ближе в его сторону, чтобы вновь вкрадчивым шепотом повторить: — Несвободный! — Ещё воды? — мягко улыбнулся он. — Ты как жестокое, надрессированное животное — выполняешь приказы подобно командам… — шепот Ханны звучал звонко, проникая будто сразу в мозг, минуя слуховые перепонки. — Проклинаешь меня за то, что я сдал тебя? — улыбка с губ Маттиаса исчезла, но и злости или страха на лице не наблюдалось. — О, нет, — Ханна едва сдерживала ненормальный смех, заменив его неестественной улыбкой. — Мы все и так прокляты вместе с этой обречённой страной. Разве ты не видишь? Ты прожил на Западе два года! — В ГДР всё спокойно, Ханна. На Западе — нет. Говорю так как раз потому, что прожил там два года. — Ты придёшь ещё? — нахмурила тонкие брови она. Маттиас не подавал виду, но спотыкался о её нестройные мысли, что резко меняли направление и тональность. Когда-то давно — теперь, кажется, будто в прошлой, «до-западной» жизни — Ханна мастерски поддерживала любую тему для разговора, вплоть до сложнейших геополитических. И балансировала на грани нейтралитета до последнего — пока чётко не понимала, какой позиции придерживается её предстоящая «добыча». — Приду. — Ты в ГДР или снова… — Дома. Ханна понуро кивнула, опустив взгляд. Маттиас видел, что она хочет сказать что-то ещё, но торопить и задавать вопросы не стал, лишь бросил беглый взгляд на циферблат наручных часов. К утру ему необходимо вернуться в Потсдам и попробовать всё же выспаться перед первым сентября. — Ты можешь узнать, как дела у Хелены? Маттиас тепло улыбнулся. — Узнаю. Ханна нервно закивала, будто заранее была благодарна, и улыбнулась в ответ. Впервые за весь их разговор — искренне. — И принеси мне одеяло, — строже, но с улыбкой попросила она. — И матрас. И вишневый сок. — Сделаем, фрау Гейнсвальде, — просмеявшись, пообещал он в ответ. *** Подходя к камерам для допросов, Маттиас заметил в коридоре знакомый силуэт — крепкий, но невысокий мужчина лет тридцати семи со светлыми, где-то поседевшими волосами, одетый в штатское — тёмно-синяя водолазка с закатанными по локти рукавами и серые брюки. — Доброй ночи, подполковник Уншталь, — Маттиас подошел ближе, замечая в руке Ларса пачку сигарет. — Доброй ночи, майор Штофф, — излишне сдержанно, будто Маттиаса вовсе не было рядом или тот не представлял из себя ничего особенного, отозвался он, доставая из кармана зажигалку. — Присоединишься? — Да, — кивнул он, тут же принимая из рук подполковника сигарету. Маттиас начал курить во время службы на границе, но затем распрощался с плохой привычкой, что заметно ухудшила самочувствие во время бега. Перспектива если не попасть, то хотя бы попытаться отобраться в олимпийскую сборную ГДР под прикрытием легкоатлета или хотя бы пловца была слаще любой сигареты. Конечно, агентов включали в сборную — точнее, в её резерв — не по их возможностям, а по велению руководства Штази, но минимально всё же нужно было что-то уметь и пройти внутренний отбор в виде соревнований среди офицерского состава. Но отказывать подполковнику не стоило, так как это могло лишить возможности продолжить разговор. Кивнув вместо благодарности, Маттиас затянулся, ощущая, как горьковато-кислый привкус восточногерманских сигарет доставляет слегка забытое удовольствие. Задавать вопросы, хоть тех и было много, первым он не спешил, позволяя Ларсу спокойно насладиться процессом, что мог немного расслабить — или, скорее, подарить лишь мнимое облегчение — в череде не самой простой работы. — С Греттой ты не ошибся, — выдыхая сигаретный дым, начал Уншталь, прислонившись к подоконнику. За окном виднелось западное крыло тюрьмы — где-то горел свет. — Но ей лишь начали пудрить мозги… — Выяснил — кто? — Тереза Малльс, её подружка. Фармацевт. Возомнила о себе слишком много — решила, что дефицит лекарств позволяет ей уходить в оппозиционное подполье. Штенкель говорит, что Тереза получает письма с Запада. От кого — ещё предстоит выяснить. За ней уже выехали. — Что по Генриху? — Чист. Верен идеалам Республики. И явно страдает из-за разбитого сердца. Гретта призналась, что Тереза убедила её в том, что он — агент Штази. И упросила завязать с ним отношения. Как можно более… Близкие. Маттиас кивнул, делая последнюю затяжку. Это объясняло странное, излишне милое и учтивое поведение Гретты. И её же нервозность — как только в квартире появился Вернер. — И теперь он об этом знает? — Знает. Будет умнее. — Что дальше? — Штенкель проведет здесь полгода. Генрих — две недели. Сообщим в Цецилиенхоф о его болезни, оформим больничный… Придёт в себя, переварит случившееся — и обратно на службу с чистой, — Ларс криво ухмыльнулся, — совестью. *** В первый день осени, оторвав лист настенного календаря, Вернер Брандштеттер отчетливо понял — учебный год наступает внезапно и крайне нежелательно не только для учеников. И, кажется, даже природа была этому не рада — над Потсдамом сгущались грозовые тучи, заслоняя собой рассветные лучи солнца. Из открытого окна на маленькой кухне тянуло прохладой. Из носика чайника, что, по словам Гретты, совсем не держал тепло, раздавался неприятный свист. Вернер заканчивал приготовления к первому рабочему дню — побрился, погладил белую рубашку и тёмно-серые, напоминавшие оттенком парадную форму брюки, начистил до блеска — по офицерской привычке — чёрные ботинки и теперь был готов завтракать и отправляться в интернат. Но даже вкусный омлет с помидорами и зеленью не мог заставить перестать прокручивать в голове разговор, что состоялся в ту же бесконечную ночь, а точнее — уже в её утренние часы, что он провел в Восточном Берлине… Пройдясь вдоль кабинетов врачей на первом этаже госпиталя «Штази», Маттиас нетерпеливо постучал в дверь доктора Хоффа. Дождавшись размеренного «войдите», зашел внутрь, встречаясь взглядом с молодым худощавым мужчиной. — Мне нужно проконсультироваться, — вместо приветствия пояснил Маттиас, заставляя врача бросить нервный взгляд в сторону двери и усомниться в том, что табличка с надписью «гинеколог» всё ещё висит снаружи. — Майор Штофф, — представился он, опускаясь на стул, и излишне многозначительно задержал взгляд на гинекологическом кресле, что виднелось из-за ширмы. — Я слышал, что у вас были проблемы со зрением, — ухмыльнулся доктор Хофф, явно недовольный посетителем, что заявился в ранние часы работы, которые он планировал провести в работе с документами и картами, — поэтому вынужден напомнить вслух: я по женщинам. Маттиас нахмурился и повернул голову в его сторону: — Я тоже. Áртур Хофф усмехнулся, требовательно глядя на майора разведки ещё несколько секунд. — Вы осматривали Ханну Гейнсвальде? — Когда-то давно — да. Я консультировал её перед отъездом в ФРГ, составил список рекомендованных препаратов. — Она осуждена за государственную измену. — Я к этому как-то причастен? — с насмешкой приподнял брови Артур. — Это даёт мне право запросить её медицинскую карту и узнать о препаратах, которые она принимала. — Вы думаете, что она предала родину под влиянием левоноргестрела и этинилэстрадиола? — Нет, — строго продолжал Маттиас, пытаясь по контексту понять, о чём говорил врач. — Но в данный момент в её поведении есть, как мне кажется, заметные сдвиги. Хофф напряженно нахмурился. В его глазах появилась заинтересованность, и он подался ближе, сложив руки на столе. — Применение изомеров норгестрела и эстрогена может оказывать влияние на гипофиз… — задумчиво начал он. — Это может приводить к депрессивным состояниям… Но я составлял ей рекомендации таким образом, чтобы минимизировать все возможные побочные эффекты. Копию листка, отданного ей, можно найти в медицинской карте. Маттиас хмыкнул, вспоминая аналогичные рекомендации для себя от офтальмолога Эммы — «не злоупотребляйте линзами, не носите дольше двух часов подряд…». И применительно к их профессии это звучало максимально глупо. Воображение тут же рисовало Ханну, что, планируя явиться на очередной торжественный вечер, вынужденно сверялась с рекомендациями врача, а затем, сокрушенно ругаясь, снимала роскошное платье и отправлялась куда-нибудь на кухню, потому что «между приемом этих медикаментов нужны большие паузы». — Но как и в каком объеме она принимала гормональные препараты там — в ФРГ — мне неизвестно, — заканчивал Артур. — Что именно вас пугает в её поведении? Быть может, ей нужна скорее очная встреча с психиатром?.. *** Торжественная линейка в честь начала нового учебного года, по мнению Вернера Брандштеттера, совершенно не задалась. Примерно за двадцать минут до начала, когда на улице всё было готово — выставлены колонки и микрофон, а входные ступеньки были украшены красными — цвет социализма — и синими — цвет пионерской организации — лентами, флажками и стендами с портретами руководства партии и Эрнста Тельмана, в небе послышались раскаты грома. Стоявший рядом Филипп Гайзе — в неизменном для учителя физкультуры спортивном костюме — запрокинул голову и смачно, закручено и даже, казалось, с завязкой, кульминацией и развязкой выругался, заставляя даже Вернера восхититься и воспылать к коллеге уважением. — Я предупреждал, что обещают дождь, — хмуро напомнил Петер, покачав головой и блеснув стеклами очков. — Не болтай, а хватай аппаратуру, — скомандовал Филипп, принимаясь руководить «переездом» в спортзал. — Чёрт, — вдруг шикнул он, вспоминая о том, что не успел убрать там инвентарь. — Петер, организуй старшеклассников, чтобы тебе помогли… — Ты собираешься куда-то смыться? — с недовольством поинтересовался педагог-психолог. — Мне нужно убраться в зале, — с толикой неловкости признался Филипп. — Вернер, — обратился он уже к нему и замялся на мгновение, замечая позади него фрау Фогель, — и Анели! Возьмите что-нибудь одно и бегом за мной… Брандшеттер обернулся, во всеобщей суматохе среди бегающих туда-сюда детей, явно наслаждавшихся заминкой и прохладными каплями дождя, замечая Анели. — Добрый день, герр Брандштеттер, — улыбнулась она. — Добрый день, фрау Фогель, — улыбнулся в ответ Вернер, намереваясь продолжить разговор, но Анели решительно двинулась к колонке, пытаясь обхватить её и унести. — Позвольте мне, — мягко вмешался Брандштеттер, коснувшись плеча Анели, сокрытого бывше-белой безразмерной блузкой с широкими руками. Но Фогель дернула плечом и обернулась, не замечая царившего вокруг беспорядка и не слыша ворчания более возрастных преподавателей, включая директора — фрау Фишер. — Думаете, если я — художница, то мне нельзя доверить ничего тяжелее кисти или мольберта? «Ну, конечно, — вздохнул Вернер, вспоминая её характеристику. — Сторонница социалистического феминизма!». — Я ни в коем случае не стремлюсь дискредитировать вас по гендерному или профессиональному признаку, фрау Фогель, — заумно начал он, замечая подозрение в её глазах удивительного цвета — зеленого вокруг зрачка, а затем светло-голубого, — я просто хочу сказать, что тащить по лестнице увесистую колонку, будучи в длинной юбке и на каблуках, к тому же обладая вашей «аккуратностью» — не лучшая идея. Праздник и так почти испорчен… Анели приоткрыла губы и сделала глубокий, полный возмущения вздох. В стенах интерната она считалась своеобразной «бунтаркой», но при этом была весьма любима как коллегами, так и учениками, а потому встретить кого-то, кто завуалированно, а порой и вот так — прямо в лоб, говорил не самые приятные, хотя и объективные вещи, было… Непривычно. — Что ж, — она выразительно осмотрела Вернера с ног до головы, — раз вы сегодня не в длинной юбке, так и быть — несите колонку. Тут же отвернувшись от него, Анели одной рукой схватила стойку от микрофона, а другой — подняла подол юбки, однако Вернер успел заметить, как сильно она замедлила шаг, поднимаясь по ступенькам в здание. — Патриархату выгодно делать из женщин — слабых и беззащитных, — начала Анели, когда Вернер поравнялся с ней в коридоре, прижимая к груди колонку. — Потому что такими женщинами проще управлять… — продолжала она, важно шагая и едва постукивая каблуками по каменному полу, позволяя воспитанникам интерната обгонять и мчаться скорее в спортзал, откуда уже доносилась торжественная музыка. — Проституция, труд по дому, уход за детьми — всё это способы эксплуатации женщин патриархальной, пусть и социалистической системой. — Иными словами, «Kinder, Küche, Kirche» — это не про вас? — со снисходительной улыбкой интересовался Вернер, понимая, что Анели, в порывах феминистической горячки, была по-своему очаровательна, будто маленькая девочка, что важно, хоть и неуклюже вышагивала в огромных туфлях матери перед гостями. — Быть может — про меня. Если это будет моим осознанным выбором, а не навязано идеологией, — последнее слово она произнесла намного тише всех предыдущих. — Я слышал, что среди агентов Штази очень много женщин… Анели остановилась, уперев стойку от микрофона в пол, будто это был магический посох, и с недовольством вздохнула: — Я в этом не сомневаюсь. Как и в том, что большую часть из них используют в качестве секс-игрушек. Проходящий мимо старшеклассник запнулся и заинтересованно присвистнул, услышав интересное словечко. — Иди давай! — крикнула ему вслед Анели. — Я не думаю, что всё ограничивается сугубо этим… Фогель утомленно закатила глаза. — Вы знакомы с агентами Штази? Или, быть может, сами оттуда? — Только если в мечтах… — максимально глупо улыбнулся Вернер. — Тогда вы не имеете ни малейшего представления о роли женщин в Штази! — пригрозила она так яростно, будто была главой профсоюза женщин-разведчиц. И Вернер понимал — если бы это было так, все разведчицы каждый месяц — а может и каждую неделю — отдыхали бы в лучших санаториях, имели бы шикарный «Вартбург» и квартиры где-нибудь на Александрплатц. — Пожалуй, вы правы, — закивал Брандштеттер, позволяя Анели самодовольно кивнуть и ускорить шаг, волоча за собой многострадальную стойку для микрофона, без которой фрау Фишер не могла начать линейку. Ещё несколько секунд Вернер смотрел ей вслед, наслаждаясь шелестом её тяжелой юбки кофейного оттенка и очертаниями талии, туго стянутой коротким кожаным корсетом. Фрау Фогель одевалась неизменно странно. Неизменно цепляюще. И бесконечно раздражающе. *** После линейки Вернер, в компании молодых преподавателей, к которым по воле случая пришлось примкнуть, брел на второй этаж, чтобы провести первые в новом учебном году уроки. — Мы сегодня собираемся в «Лагуне»? — с улыбкой уточнил Филипп, что хотел зайти в учительскую, чтобы выпить немного воды. — Традиции нельзя нарушать, — кивал Петер. — Вернер? — он повернул к нему голову. — Пойдешь с нами? Брандштеттер понимал, что название места, в которое его собирались затащить, ему заочно не нравилось и не сулило ничего адекватного. Но отказываться от возможности сблизиться с коллегами в его положении было бы глупым. — Если там будет фрау Фогель — пойду, — усмехнулся он. Анели, что шла впереди, обернулась и смерила Вернера таким оскорбленным взглядом, будто тот только что — прилюдно — ущипнул её за ягодицу. Петер и Филипп прыснули со смеху. — Пойду, если вы со мной потанцуете, герр Брандштеттер, — с вызовом улыбнулась она. Филипп присвистнул. Танцы были маленьким хобби Анели, для которого она постоянно стремилась, но так и не могла найти компаньона, несмотря на свою привлекательную внешность. — Танцы в «Лагуне», — нарочито мечтательно протянул Вернер. — Прекрасно. Я уже в предвкушении… Под общий смех преподаватели разошлись в разные стороны, перед этим выслушав излишне сентиментальное пожелание Анели о том, чтобы уроки прошли максимально легко и, что ещё важнее — быстро. *** Сидя за учительским столом в кабинете, увешенным портретами классиков русской литературы, Вернер не испытывал волнения, однако понимал, что начинать с младшеклассников было бы, пожалуй, куда проще, чем сразу столкнуться с выпускным — десятым классом. Радовало, что учеников было немного — всего четырнадцать. — Кто отсутствует? — посчитав присутствующих, уточнил Вернер, обращаясь к классу и замечая на лицах детей легкое оцепенение. Он мог бы списать это на волнение от встречи с новым учителем, но понимал — дело в другом. — Будем отмечаться по списку? — строже поинтересовался он. — Нет Пауля Байера, — тихо признался юноша, сидевший за второй партой. — Опаздывает? Болен? Напряжение на лицах учеников стало ещё более заметным и делало их лица будто одинаковыми. Хотя, возможно, у Вернера всего лишь рябило в глазах от девичьих бантов в волосах, что смотрелись совершенно нелепо на молодых почти женщинах, которым скоро исполнится восемнадцать. — Болен. Он в больнице, — с трудом, борясь с хрипотцой, ответил всё тот же юноша. Вернер вспомнил его лицо из характеристики — сосед Пауля. — Когда вернется — неизвестно… Вернер вздохнул и поставил прочерк в журнале напротив имени Пауля Байера, о смерти которого ему сообщили вчера. — Начнём знакомство друг с другом с сочинения, — кивнул он, вновь окинув класс взглядом. — На русском? — с испугом уточнил кто-то с задней парты. Вернер чуть наклонился вбок, встречаясь взглядом с юношей, и посмотрел на него так выразительно, что тот сразу же принялся листать потрепанный учебник, будто это могло помочь заполнить огромные пробелы. — Тема — «Коммунистическое будущее двадцать первого века», — озвучил Вернер и опустил взгляд на стол, чтобы взять чистые листки, подготовленные заранее во время уборки кабинета, который предыдущий преподаватель привел в ужасное состояние. — Но… Герр Брандштеттер, — послышался тонкий девичий голос, — мы очень давно не иметь русского… — с трудом и ошибками продолжала она. Вернер поднял голову, встретился с ней взглядом и едва улыбнулся. С ним говорила Хелена Гейнсвальде.