Птица в клетке

Всех школьников уже тошнит от книг.

Они любят слушать панк- и метал-группы.

Когда звенит звонок,

Они ходят, как египтяне.

Walk Like an Egyptian — The Bangles

«Лагуна» оказалась небольшим баром на окраине Потсдама. Неприятно крохотным, тесным, пропитанным табаком, алкоголем и западной музыкой — из-за близости с границей качество звука было особенно чистым. Пара напольных колонок, несколько круглых столиков вдоль стен, маленький импровизированный танцпол между ними и короткая барная стойка — весь интерьер. Вернеру это место не понравилось сразу — отдаленно напоминавшее о жизни в Баварии и вынуждавшее к близкому общению в не самом трезвом виде. Хотя второе было ему — как разведчику — скорее на руку. Но неприятная головная боль — следствие нескольких часов работы со школьниками — заведомо омрачала обстановку, вынуждая концентрироваться и собираться с мыслями ещё более тщательно. Его компания на сегодняшний вечер — Анели, Филипп и Петер — тут же заняла место за барной стойкой и по-дружески поприветствовала бармена. По оживленному возбуждению, горящим глазам и смеху, едва ли можно было признать в них — учителей, что работали с не самыми простыми детьми. Скорее они сами были похожи на сбежавших от родителей подростков. — Это — Вернер, — важно представил его Филипп, когда тот сел рядом, — наш… Новенький. — Что — тоже учитель? — усмехнулся бармен, протягивая правую руку, а другой поправил длинные светлые волосы, убирая назад и обнажая выбритые виски. — Чему учите? — Русскому, — кивнул Вернер, добродушно улыбнувшись, и ответил на приветственное рукопожатие, невольно вспоминая Франца, что остался далеко — в милом отеле где-то в альпийских лесах. — О, я никогда не любил русский, — засмеялся он. — Но знакомству всё равно рад. Михаэль. Вернер улыбнулся в ответ. — Мне как обычно, — Филипп кивнул бармену, заставляя заняться привычной работой. — Ты вообще когда-нибудь пил алкогольное пиво? — усмехнулся Петер, заказав себе — в отличие от него — именно такое. — Какой вообще смысл в пиве без градуса?.. — Я — спортсмен, ясно? — одернул Филипп, пытаясь улыбаться, чтобы остаться на дружеской волне, но Вернер уловил легкое напряжение, проскользнувшие между давними коллегами. — Ты был спортсменом сто лет назад, — вздохнул Петер, рассматривая обильную белую пену, что густой шапкой поднялась до краев высокого стакана, который поставил перед ним бармен. — Всё ещё цепляешься за своё прошлое. Вернер переглянулся с Анели, замечая, как по её лицо скользнула тень тревоги. Кажется, она уже предчувствовала возможную перепалку. — Не лечи меня, ты не мой «педагог-психолог», — огрызнулся Филипп уже без тени улыбки. — Прости, дружище, — Петер успокаивающе коснулся его плеча, осознавая, что в случае перехода границ превосходство в силе будет на стороне учителя физической культуры и — что ещё важнее — бывшего члена сборной по академической гребле. — Я хотел сказать — для того, чтобы свистеть школьникам во время волейбольных матчей — совсем не обязательно ограничивать себя во всем… — Красного вина, — попросила Анели и тут же получила в ответ галантный кивок бармена. — Вернер? — громче позвал он через секунду, привлекая внимание нового знакомого. — Что будешь? — Пиво, — кивнул Брандштеттер, радуясь, что в компании есть человек, пьющий безалкогольное и, следовательно, можно заказать такое же. — Как Филиппу. Петер недовольно вздохнул. — Красавчик, — закивал Филипп, улыбаясь широко и искренне — так, будто ему было не почти тридцать, а каких-то тринадцать. — А тебе стоит уменьшить потребление спиртного, с твоей-то астмой… — добавил строже и нравоучительнее, вновь обернувшись к Петеру. — Сейчас ты снова припомнишь, что я не служил в армии? Раз уж речь зашла о моей астме… — устало пробубнил педагог-психолог, облокотившись на барную стойку и подперев лицо ладонью. — Решили предстать перед герром Брандштеттером сразу во всей красе? — с ленивой ухмылкой уточнила Анели. Но Вернер лишь едва улыбнулся, ничего не имея против ссор и считая, что лучше всего люди раскрываются именно в конфликтных, кризисных ситуациях. — Я тоже не служил, — добавил он секундой позднее, замечая толику облегчения в глазах Петера. Стратегия — сблизиться с каждым по-своему, отмечая слабости и подыгрывая им, работала безотказно. Хотя и не гарантировала стопроцентного успеха. Как минимум потому, что Филипп теперь смотрел на Вернера с куда меньшим восторгом, чем парой минут назад, когда тот разделил его выбор безалкогольного пива. Зато брови Анели чуть приподнялись, отчетливо выражая заинтересованность. И Вернер задержал на ней взгляд, рассматривая неаккуратно собранные заколкой длинные волосы и объёмный свитер, заправленный в очередную юбку до пола. — Если скажешь, что тоже мучаешься астмой — я тебя расцелую, — усмехнулся Петер, а после попросил наполнить опустевший стакан ещё раз. — Кажется, я впервые сожалею о том, что у меня нет какой-то болезни, — парировал с улыбкой Вернер, пару секунд слушая смех коллег и добавил серьезнее: — В пятнадцать была операция на левой почке. Вроде ничего серьезного, но в армию не взяли. Наблюдая за сочувствием на лицах Анели и Филиппа, Вернер послал мысленные благодарности агентам из штаба, что создавали биографию герра Брандштеттера, подгоняя её под Маттиаса Штоффа филигранно тонко, ведь на его левом боку, почти в районе почки, можно было найти шрам — напоминание о перестрелке во время службы на пограничном пункте. — Армия делает из мужчины — человека, — важно закивал Филипп, даже не догадываясь, насколько привлекательным начинал выглядеть в глазах Вернера. — Это были лучшие полтора года в моей жизни. Всё чётко, стабильно и ясно. — В психологии это называется «интроекция», — обреченно вздохнул Петер, сняв очки и уложив их перед собой на отполированную до блеска поверхность барной стойки. Филипп уже открыл рот и набрал воздуха в лёгкие, чтобы выдать очередную сварливую просьбу не использовать заумные словечки, но вовремя вмешалась Анели: — Раз зашла такая тема, — несмело, но с долей кокетства улыбнулась она, сделав глоток вина, — не могу не спросить — откуда шрам на носу? — Интересуетесь исключительно как художница — с эстетической точки зрения? — по-доброму усмехнулся Вернер. Анели нарочито важно кивнула, подыгрывая: — Уже думаю над вашим портретом. — Анели рисует странные портреты, — полушепотом предупредил Филипп, не отвлекаясь от закусок — куриных крылышек и картофеля— в выборе которых они с Петером на этот раз оказались одного мнения. — Не согла… — В смысле — странные? — возмутилась Фогель, пихнув его в плечо и заставляя поперхнуться. — Нет, ну издалека ещё нормально, но вблизи — мазня какая-то, — прокашлявшись, пояснил он с набитым ртом. — Год назад она подарила мне мой портрет, но я живу в крохотной однушке и смотрю на какую-то кучу жирных мазков, из которых вроде как вырисовывается моя недовольная рожа… — Это называется импрессионизм! — по слогам процедила Анели, наклонившись к лицу Филиппа и размахивая руками так яростно, будто была итальянкой, и это могло помочь собеседнику уяснить очевидное раз и навсегда. — Ты же говорил, что тебе нравится! — Кажется, Вернер должен тебе танец, — с ухмылкой напомнил он, рассчитывая, что Анели уйдет на танцпол и оставит его в покое наедине с едой и безалкогольным пивом. — Ну, или забери Петера. — Я на это никогда не подписывался, — тут же хмуро отозвался тот. — Что — прямо сейчас? — вскинул брови Вернер, когда взгляды всех троих устремились в его сторону. — Под это? — он указал ладонью в сторону колонок, не разделяя выбор диджея в пользу американской женской рок-группы, песни которой он так часто слышал в ФРГ. А конкретно песню — «Ходите, как египтяне» — западные немцы слушали постоянно и часто заказывали на дискотеках, что проходили в альпийском загородном комплексе почти каждый день. — А чего вы хотели? Медленный танец? — усмехнулась Анели, далеко не изящно, но по-своему очаровательно и по-детски беззаботно спрыгнув с высокого барного стула. — Искренне рассчитывал именно на него, — с усталой улыбкой отозвался Вернер, оставляя Филиппа и Петера за барной стойкой вдвоем. — Медленные танцы — для особых людей и особых случаев, — подмигнула Анели, протискиваясь между танцующими людьми. И пока Вернер следовал за ней, пытаясь понять — нравится ли ему, что вокруг них много людей или нет — Анели обернулась и взяла его за запястье, найдя свободное место на импровизированном танцполе между столами. И, кажется, даже не заметила в тот момент, как удивила Вернера своей легкостью в плане установления физических контактов с едва знакомыми людьми. Стоя несколько секунд и наблюдая за тем, как Анели полностью отдавалась музыке — то заигрывая в энергичном танце с незнакомыми людьми и улыбаясь им, то беззаботно прыгая словно подросток — Вернер отчетливо понимал: майору разведки Маттиасу Штоффу эмоциональная, яркая Анели Фогель не подходила совершенно. Но её коллега — учитель русского языка — Вернер Брандштеттер готов был рискнуть и ухватиться за давно манившую возможность побыть простым гражданином ГДР, а не её незримым защитником. В голове неосознанно прозвучали слова отца: «быть разведчиком интересно — ты можешь прожить несколько разных жизней». Но, глядя на Анели Фогель — обыкновенно необыкновенную учительницу рисования из интерната — теперь очень хотелось ту фразу дополнить: «… и тяжело — ведь главную жизнь, свою единственно настоящую — ты прожить не сможешь». — Вернер! — сквозь смех воскликнула Анели, прильнув ближе и позволяя заметить румянец на своих щеках. В баре становилось душно и многолюдно, а свободно танцевать, не сдерживая размашистых движений, было всё труднее. — Ну же! Отпусти себя!.. *** — Но «походка египтянина» в твоём исполнении была потрясающей, — хохотала Анели, согнувшись пополам и сильнее навалившись на Вернера, а затем принялась вновь вспоминать ослепительный танец нового коллеги, что послужил поводом как для оглушительных оваций от всех гостей бара, так и для спонтанного перехода на «ты» и такого же искреннего, быстрого согласия на предложение проводить Анели до дома. — В следующий раз с тебя медленный танец, — улыбался Вернер, размеренно шагая по освещенной фонарями улице. Он мог бы подвезти Анели на машине, но после душного и тесного помещения было единогласно решено прогуляться пешком — идти недалеко, около минут двадцати — и насладиться прохладным ночным ветром, что стремился сдуть с щёк Анели яркий румянец. Первую половину дороги Анели, с подачи Вернера, охотно — под действием пары бокалов вина и приятного совместного отдыха в виде десятка «оттанцованных» песен — рассказывала о забавных случаях с учениками. Информация эта показалась Вернеру не слишком полезной, а потому он слушал вполуха, понимая, что найденные у старшеклассников рисунки обнаженных женщин — своеобразная константа полового созревания, через которую проходят едва ли не все мужчины. — Почему импрессионизм? — внезапно сменил тему он, вынуждая Анели резко остановиться и унять широкую улыбку. На мгновение, замерев на пустом тротуаре среди ночной тишины и встретившись взглядом с её голубыми глазами, в которых искрилось странное предвкушение, Вернер предположил, что этим вопросом задел, а не обрадовал. Хотя именно это и стремился сделать. А вместе с тем — понять лучше. Несмотря на то, что осознавал — людей искусства «понять лучше» почти невозможно. Они казались своеобразными безумцами, живущими на грани вечного эмоционального надрыва и перевозбуждения, что постоянно кидает их от депрессии к жизнелюбию и обратно, но вместе с тем дает возможность создавать картины, мелодии, книги… — Ты знаешь, — тихо начала Анели, — как переводится сам тер… — Впечатление, — тут же выдал Вернер, смотря на Анели в упор. Надеясь, что завтра, когда от действия красного вина не останется следа, она это не вспомнит. Но Анели и сама не могла разорвать странный контакт и перестать смотреть в тёмные глаза, что сейчас казались глубже, чем там, днём — в стенах интерната. Будто только в эту самую секунду он смотрел на неё по-настоящему своими глазами, своим пристальным взглядом. Не из профессионального желания разгадать глубинные мотивы. А из банально-человеческого — запомнить лучше, насладиться в полной мере и не упустить ни одной тонкой морщинки, что появлялись, когда Анели смеялась и по-детски зажмуривала глаза, отдаваясь эмоциям. — Странно, что ты вообще начала объяснять через термины, — усмехнулся он, пытаясь сбить с них обоих ночное — и только ли? — наваждение. — Ты кажешься человеком, который только через термины и понимает, — пожала плечами Анели, принимаясь идти дальше, и лукаво улыбнулась, даже спиной ощущая толику возмущения Вернера. — Вот как, — важно кивнул он, сдерживая улыбку, — и с чего такой вывод? — В языке всё структурировано, упорядоченно и подчинено правилам, — с напускной усталостью, будто была школьницей, что в сотый раз пересказывала дотошным родителям параграф из учебника, отвечала Анели, рассматривая ночное небо. — Даже все исключения известны и обозначены. — Но язык — живая, постоянно изменяющаяся система… Анели остановилась и о чём-то задумалась, уставившись на подъезд многоквартирного дома, возле которого — в тени ещё зеленого дерева — на прощание целовалась молодые люди. — Да, тут ты прав, — кивнула она, не сводя глаз с пары, которая была уверена, что их страстное прощание останется никем не замеченным. — Как думаешь — бундесдойч сильно отличается от нашего языка? Пользуясь тем, что Анели всё ещё рассматривала случайных людей, Вернер позволил себе ухмылку, вспоминая о том, как заучивал наиболее употребляемые слова, чтобы использовать в Баварии именно их. И если заменить Territorium на Region оказалось не так уж и сложно, то избавиться от слова Kaufhalle и говорить только Supermarkt было уже сложнее. А теперь было необходимо вновь это всё забыть. И вернуться к восточногерманским истокам. И со спокойной совестью покупать Apfelsine, а не Orange. — Не думаю, что различия критические. Анели нахмурилась и наконец повернула к нему голову. — Мы изолированы от Запада уже двадцать пять лет… — вкрадчиво, почти шепотом, напомнила она. — Этого достаточно для языка, чтобы заметно… Мутировать. — Да, но лозунги, звучащие по две разных стороны, всё ещё идентичны. Анели смущенно улыбнулась, наслаждаясь моментом. Она была уверена, что нашла соратника. Ведь любой, кто поддерживал разделение Германии, оборвал бы её ещё на слове «изолированы». — Wir sind ein Volk… — медленно, будто смакуя вкуснейший десерт, прошептала Анели, не сводя с Вернера глаз, в которых теперь можно было заметить искры огня, одержимости, страсти. Искры мечты, что согревала изнутри эту очаровательную, пышущую жизнью молодую женщину. Несмотря на любовь к социалистическому феминизму, Анели желала объединения Германии. Но на работе это старалась, разумеется, не афишировать. — Фрау Фогель, — с теплой улыбкой покачал головой Вернер, делая шаг навстречу и стирая последнее расстояние между ними. — Да ведь вы — инакомыслящий диссидент… — Напишете на меня донос? — смело — благодаря ещё бежавшему по венам алкоголю — усмехнулась она и приподнялась на носки, чтобы быть ближе, но покачнулась, зажмурившись от приступа головной боли. Вернер аккуратно — чтобы удержать, но без силы, чтобы не спугнуть — обхватил её за локти, ощущая колючую ткань бежевого — как всегда безразмерного — свитера. — Фрау Фишер тебя недолюбливает, — хрипло пояснила Анели, цепляясь взглядом за пару расстегнутых верхних пуговиц его рубашки в крупную бело-синюю клетку, и не спешила отдаляться, неловко поджимая губы в тщетных попытках вернуться к мысли, что пыталась озвучить. — И даже велела нам держаться на расстоянии от тебя… Вернер тихо усмехнулся: — И ты, как всегда, поспешила её ослушаться? Анели непонимающе нахмурилась — так, будто вдруг перестала понимать язык, на котором говорил Вернер, словно тот перешел на баварский диалект, который, к слову, отличался от восточногерманского языка намного больше, чем тот же западный бундесдойч в целом. Вернер тепло улыбнулся уголками губ и кивнул, указывая, что они стоят, прижавшись друг к другу. И от прощающейся пары неподалеку их отличало разве что отсутствие поцелуя. Анели залилась смехом. Возможно — слишком громким в ночной тишине. И где-то — быть может — пьяным, надрывным. Но Вернер смеялся с ней вместе эту пару секунд, чуть сильнее сжав предплечья. Будто боясь, что она перестанет смеяться. Анели казалась живой как никто другой. Она искрилась эмоциями, искренне смеялась и никак не скрывала себя настоящую — пусть временами нелепую, непоследовательную, неаккуратную и неуклюжую. Анели влекла его и тянула ближе к себе каждым словом, небрежным жестом и пальцами со въевшейся краской. Вернер знал этот закон вселенной — безупречный порядок и покой всегда будут стремиться к бесконтрольному хаосу и взбалмошности. Отсутствие чувств и эмоций — к их изобилию. Смерть — к жизни. — Фрау Фишер думает, что я — шпион? — в виде шутки продолжил развивать эту тему он, когда Анели уткнулась лбом в его плечо, пытаясь продышаться после приступа смеха. — Напрямую такого не говорила, но… — голос её стал серьезным и напряженным. — Думает, что твоё появление связано с Паулем и… Анели дернулась, отшатнувшись назад, словно между ней и Вернером пробежала искра. Неприятная. Колючая. И опасная. Едва затуманенное сознание вмиг стало ясным. Анели поняла, что сказала лишнего. — С каким Паулем? — приподнял брови Вернер, делая вид, что его удивляет упоминание левого человека. Но не обижает резкая отстраненность — как физическая, так и эмоциональная. Впрочем, и тому, и другому Маттиас находил объяснения. Маттиас, но не Вернер. — Это… — Анели сглотнула, смотря на него в упор округлившимися глазами. — Это знакомый… Фрау Фишер… Из отдела образования, — договорила она уже увереннее. И для большей убедительности выразительно кивнула. — Анели? — заботливо, тихо позвал Вернер, замечая, как стекленеют от фантомного ужаса её большие глаза. И пытался понять — она так боялась, что нарушила запрет «Штази» о разглашении произошедшего с Паулем, или ужасалась и напивалась вином как раз потому, что тот самый Пауль был дорог ей как человеку — очевидно чувствительному и сочувствующему, ведь и в личном деле погибшего ученика значилось, что тот очень любил рисовать. — Анели, всё хорошо?.. Я не расскажу фрау Фишер о твоих откровениях, — мягче убедил он. — Я и сам её боюсь. С её-то связями со «Штази»… — На самом деле… — она едва нахмурилась, становясь серьезнее, и перешла на заговорщический шепот, позволяя заметить, каких сил стоило сейчас собраться с мыслями и продолжать разговор. — Это я здесь из «Штази». Вернер поперхнулся воздухом — приятно влажным, ночным, с едва уловимыми нотами осени — желтеющие листья, цветы, что ещё цвели на клумбах, и кожаные портфели школьников. — И я, рассказывая о своих «диссидентских» намерениях, проверяю именно тебя, Вернер Брандштеттер, — Анели важно изогнула бровь. Не сдержавшись, Вернер рассмеялся. — Далеко твой дом, агент? Тебе бы поспать — завтра на работу. Рисовать с детьми «светлое социалистическое будущее»… Анели скривилась, будто выпила шнапс, не закусывая. — Вот уж что я стала бы рисовать с детьми в последнюю очередь, — отмахнулась она, принимаясь идти вдоль дома и, с толикой едва скользнувшего сожаления на лице, заметила, что целующейся пары больше не было. — Разве не за этим ты здесь, в интернате? — медленно прогуливался рядом Вернер, изучая её профиль, хорошо различимый в свете придомовых ярких фонарей. Анели шумно и, кажется, гневно вздохнула, засопев носом. Несколько секунд она шла молча, нервно приглаживая складки на длинной юбке. Вернер, с мягкой, снисходительной улыбкой следовал рядом, чувствуя, что фрау Фогель вот-вот взорвется неистовым возмущением и на эмоциях выдаст всё, что думает о «светлом социалистическом будущем». — Искусство должно освобождать, Вернер! — громко, со страстью воскликнула она, заставляя того пожалеть, что в уста Анели нельзя вложить социалистические речи — выглядело бы поистине горячо: впечатляюще и убедительно. — Этим детям приходится очень тяжело — кого-то отобрали пограничники, а кого-то родители оставили сами, осознанно, чтобы бежать было проще… Вернер нахмурил тёмные брови. Не из жалости к детям. Из задумчивой надежды, что обе эти категории родителей понесли наказание по законам Германской Демократической Республики. — Думаешь, они хотят рисовать пионеров? Советские танки или космические корабли? — Анели остановилась и обернулась, пристально — с надрывной мольбой — всматриваясь в лицо Вернера, будто больше всего боялась, что он с ней не согласится. — Нет, не думаю, — строго отозвался он, замечая, как Анели облегченно вздохнула. — Рисование — их любимый предмет. Ну, — она тепло усмехнулась, дернув плечами, — наряду с физкультурой. Они очень любят Филиппа. А мне… Мне нравится видеть их улыбки, когда мы рисуем пейзажи — солнце, зеленую траву, быстрые реки… Лошадей… И красивые дома… — с каждым новым словом Анели распалялась сильнее, будто глаза её заволокло пеленой бесконечного детского — самого искреннего и сильного — творчества. — Знаешь, они почти все мечтают о своих красивых домах и о верной собаке, потому что она — не предаст… Их улыбки, объятия, благодарности и рисунки, которые они хранят под матрасами годами — то, что удерживает меня от увольнения, — печально и тихо, уже без бурных эмоций, договорила она. Не встречаясь с Вернером взглядом, будто стесняясь прорвавшихся наружу чувств, Анели вновь отвернулась от него и продолжила — теперь излишне торопливо — идти к нужному подъезду на другом конце длинного дома. — Думала уйти?.. — аккуратно поинтересовался Вернер, вновь следуя рядом. Анели нервно кивнула. Несколько вьющихся, пушистых прядей волос выпали из уже давно неаккуратной причёски. — Сотню раз, — хрипло добавила, обнимая себя за локти, но не сбавляя шаг. — Но никогда не уйду. — Почему? — По той же причине, по которой пришла. Некоторое время Анели шла молча, а затем тихо продолжила: — Жалость. Мне их жаль. Хочется верить, что здесь я нужна больше, чем моим родителям в Восточном Берлине в виде продолжателя династии. С новыми архитектурными шедеврами они справятся и без меня. А здесь… — Придёт какой-нибудь штази в шкуре учителя и заставит детей рисовать советские танки, демонстрации и красные полотнища? — Именно! — Ты не ответила про импрессионизм, — мягко напомнил Вернер, чуть склонив голову вбок. — И уже не отвечу, — с очаровательно-хитрой, многообещающей улыбкой, обернулась к нему Анели, остановившись у нужного подъезда. — Не сегодня, — подмигнула она. — Мы пришли. А про картины лучше говорить при них, чтобы было наглядно. — Я понял, — улыбнулся Вернер, отчетливо понимая: фрау Фогель оставляет поводы для новых встреч. — Доброй ночи. — Но телефон регионального штаба «Штази» я действительно знаю! — с улыбкой, едва сдерживая смех, шуточно пригрозила пальцем она, а затем, потянув на себя массивную дверь, скрылась через секунду в подъезде. *** Маттиас крепче сжал ладони на руле и едва прищурился, когда рассветное солнце засветило ярче, после очередного поворота на пригородной трассе. Субботним утром дорога была пустой — в столицу на выходные все, кто хотел, уехали ещё вчера вечером — и это позволило, почти не сбавляя скорости, вытащить из бардачка черные солнцезащитные очки и надеть их, следуя рекомендациям доктора Штайн. Несмотря на то, что резь, слезоточивость и краснота уже давно не беспокоили, вновь провоцировать какой-либо дискомфорт хотелось в последнюю очередь. Первая половина сентября подошла к концу, позади — две недели работы в интернате. Генерал и штаб в целом, всё ещё ворошивший протоколы допроса сотрудников и воспитанников после случившегося с Паулем, требовали личной явки и подробного отчета с промежуточными предположениями о том, в сторону кого можно было бы начать «копать» ещё глубже. Время уходило стремительно. Хотя дней двадцать назад Маттиас был уверен, что работа учителем заставит проклинать каждую минуту, что будет тянуться медленнее медленного во время бесконечных объяснений одних и тех же правил и проверок тетрадей с почерками — «один хуже другого». Так оно — в общем-то — и было бы. Если бы в этой искусственной жизни не присутствовали некоторые люди, что начинали становиться чуть дороже, чуть интереснее, чуть ярче других. Люди, что заставляли его — не привыкшего к искренним чувствам — учиться признавать их и проявлять, хоть и с неизменной для разведчика осторожностью… — Не знаю, герр Брандштеттер, почему мы опять тут сидим… — пыхтел девятилетний мальчишка, склонившись над тетрадью и задумчиво почесывая карандашом затылок, в то время как ручка была отобрана и теперь лежала на краю парты просто потому, что Вернер больше не мог смотреть на синее чернильное море из грязи, помарок, зачеркиваний и просто какой-то отчаянной мазни, что возникала сразу же, как приходило осознание — разумеется, подкрепленное извне учительским замечанием — допущенной ошибки. Вернер нахмурился и придвинулся ближе. Сентябрьский ветер, что с каждым днём становился всё холоднее, гулом ощущался за окном. В кабинете русского языка поздним вечером остались только они вдвоем — третьеклассник Штефан и учитель Вернер, что сидели рядом за последней партой, будто были самими непоседливыми учениками. Оба смотрели в тетрадь, где снова и снова появлялись ошибки в окончаниях прилагательных. И оба же периодически обреченно вздыхали, потому что у первого больше не было сил это делать, у второго — исправлять. — Потому что к концу месяца в промежуточном табеле может нарисоваться такая же печальная картина, — качнул головой Вернер, бегло просматривая очередную порцию словосочетаний и тут же зачеркивая неверные окончания. — Почему «рыжий лиса»? Какого рода слово «лиса»? Штефан засопел, нервно потирая лицо ладонью, несмотря на то, что герр Брандштеттер говорил спокойно и всё ещё сохранял терпение даже тогда, когда терпение покидало прежнего учителя русского. — Род в немецком и русском не совпадает… От этого одни только проблемы! — застонал он, уткнувшись лбом в распахнутую тетрадь и не замечая усталой улыбки на лице Вернера. — Зачем людям вообще так много дурацких языков с разными родами слов? Разве не ясно, что «лиса» — мужского рода? — Ладно, — вздохнул Вернер, поднимаясь из-за стола и по скрипу деревянного стула понимая, что тот всё же рассчитан только на детей, — на сегодня закончим. Пойдем, провожу тебя до жилого блока. Штефан подскочил с места, закрывая многострадальную тетрадь. На румяном, округлом лице, что ещё минуту назад отображало всё страдание мира, теперь появилась счастливая улыбка. — Ещё можно успеть на ужин, — закивал он. — Вас здесь тоже покормят, как думаете? Вернер улыбнулся и едва пожал плечами. Обедать в столовой в разгар учебного дня ему было разрешено. А вот завтраки и ужины рассчитывались, скорее всего, лишь на детей и воспитателей, что оставались в стенах интерната почти безвылазно. — Можем попробовать это узнать, — подмигнул он, забирая ключи от кабинета с рабочего стола и понимая, что призрачная перспектива поужинать радовала больше, чем совершенно ясное осознание пустоты домашнего холодильника. — Если откажутся — я отдам вам свой кисель… — воодушевленно размышлял Штефан, шагая рядом с учителем по пустому коридору учебного блока. — Вы любите кисель, герр Брандштеттер?.. Маттиас повернул руль влево, следуя дорожному указателю. До Восточного Берлина оставалось ещё двадцать километров. До Хоэншёнхаузена — чуть дольше. Вернер направлялся из своего кабинета в учительскую, чтобы выпить кофе с печеньем, которое испекла фрау Шульц — преподавательница немецкого — перед тем как отправиться домой. В отсутствии Йонаса, что всё ещё отбывал наказание, Вернер почти не готовил и даже позволил себе подумать о том, что от Гретты в их квартире всё же был толк — в холодильнике всегда имелось что-то съестное. Сейчас же приходилось пользоваться любой возможностью где-то что-то перехватить. Готовить Вернер умел, но предпочитал это время тратить на что-то более полезное. На обратном пути — следуя уже к выходу из интерната — Вернер заметил, что дверь в кабинет Анели была приоткрыта. Тонкий луч искусственного света продирался на пол коридора, рисуя прямую линию, что будто указывала ему путь, не оставляя возможности пройти мимо. В последний раз они неформально общались той поздней ночью, после танцев, хотя пересекались на работе затем бесчисленное множество раз и каждый — на мгновение цепляясь взглядами. Но фрау Фогель, что так весело смеялась под действием вина и так раскрепощенно танцевала, теперь, очевидно, о том вечере сожалела. Аккуратно, без единого звука, Вернер приоткрыл дверь шире — настолько, сколько было необходимо, чтобы протиснуться внутрь — и зашел, оставаясь стоять поодаль. В кабинете Анели он не был ни разу и теперь поражался тому, что видел. Длинное помещение было незримо поделено на две половины. Первая — с партами и мольбертами совсем не привлекала внимания — там, очевидно, работали дети. Вторая — донельзя захламленная, где стояли небрежно составленные рядом ещё «свежие» картины с блестящими красками, не давала отвести от себя взгляда. То ли от обилия хлама и мелких деталей, за которые Вернер привык цепляться, то ли просто потому, что там же прямо сейчас у мольберта рисовала Анели. Золотые пряди волос были небрежно собраны в низкий хвост, что заканчивался в районе талии — чуть выше кривого бантика коричневого фартука, который, впрочем, совсем не спасал одежду — Вернер даже издалека видел неизменно испачканные рукава голубой блузки. Анели рисовала осенний пейзаж — огненно-рыжая листва на фоне синего неба, но была своей работой не до конца довольна и переминалась на месте, будто была обута в неудобные туфли. Что-то на картине её тревожило. — Такой осени у нас не бывает, верно, Герр Брандштеттер? — вдруг спокойно поинтересовалась она, не оборачиваясь, и потянулась к тюбику с серой краской, чтобы нанести сначала на палитру, а затем — на небо, чтобы перекрыть неестественную для Потсдама яркость. Вернер едва приподнял брови и тепло улыбнулся: — Надеялся, что остался незамеченным. — Есть творцы, что уходят с головой в работу — им не мешает весь остальной мир, он перестает существовать, — непривычно размеренно, отстраненно продолжала Анели. — Я же в моменты творчества — наоборот — слишком тонко ощущаю всё вокруг. — Это тебя огорчает? — Скорее заставляет завидовать и ощущать своё несовершенство. Вернер улыбнулся шире. — Мне кажется, я не видел никого, кто был бы так совершенен в своем «несовершенстве», фрау Фогель, — признался он, вспоминая, что и Анели минутами ранее обратилась к нему официально, будто забыв о том, что они уже перешли на «ты». Анели замерла. Кисть с краской выскользнула из рук и укатилась куда-то под батарею. Вернер сделал шаг, намереваясь дойти и поднять, но Анели выставила руку в сторону: — Не надо. Она мне сейчас не нужна. Есть, что править… — Я могу остаться? Анели, вновь отвернувшись к мольберту, на мгновение поджала губы. — Останься, если интересно. Наблюдая за тем, как старательно Анели исправляла что-то на холсте, растирая по нему краску ребром ладони, Вернер искренне недоумевал. Он был уверен, что рисуют в первую очередь кистями. Но вопреки желанию смотреть на Анели как можно дольше, несмотря на то, что это вызывало противоречивые чувства — дискомфорт и мягкое наслаждение одновременно — задерживаться Вернер не планировал, понимая, что это давит и смущает. Но выяснить кое-что всё же хотел. — Показалось, что ты избегаешь меня, — внезапно начал он, заставляя Анели вздрогнуть, задеть локтем банку с водой и успеть поймать в последний момент. Анели, с её собственных слов, ощущала его присутствие, но всё равно испугалась. Вернер понимал — Анели напрягает затронутая тема. — Боюсь, что произвела на тебя немного не то впечатление, какое была должна… — пожала плечами она, неловко прижимая к животу банку с мутно-серой водой, в которой смешались уже все цвета красок. — Я перебрала с вином, наговорила ерунды… Я угрожала тебе?.. — Региональным отделением «Штази», — важно закивал Вернер, не переставая улыбаться. — Но меня не пугает ни это, ни разовый «перебор» с вином. Можем попробовать сходить на танцы ещё раз. Если тебе этого захочется. Маттиас притормозил у первого шлагбаума при въезде на закрытую территорию. Из небольшой пристройки навстречу вышел дежурный, чтобы проверить документы. — Доброе утро, майор Штофф! — едва улыбнулся он, возвращая обратно красное удостоверение. — Так, — деловито размышлял Филипп, полностью погрузившись в процесс планирования предстоящих спортивных соревнований. — Здесь у нас скамейки, — он оторвал взгляд от блокнота, что держал в руках, и осмотрел зал, — потом обручи, потом мячи и… Вернер опустил взгляд на скамейки в центре зала, которые они расставляли вместе парой минут ранее и, не выдержав легкой асимметрии, наклонился, чтобы поправить одну из них — ту, что была не совсем параллельна другим. — Спасибо за помощь, — улыбнулся Филипп. — Приятно, что ты сам вызвался мне помочь. — Не за что, — улыбнулся в ответ Вернер. — Неужели обычно ты делал это всё сам? — изобразив легкое удивление, поинтересовался он, оглядевшись по сторонам — в три линии вдоль всего зала параллельно стояли или лежали разные предметы — от скамеек до мячей, обручей и флажков, с которыми будут взаимодействовать дети во время эстафеты. И Филипп был явно доволен результатом. Впрочем — точно так же его радовал и сам процесс. Особенно когда он лично тестировал подготовленную ими полосу и бегло прошелся по ней — сначала балансируя на узкой скамейке, затем проходя несколько метров, не забывая вращать при этом на талии обруч, а после и вовсе взобрался на шведскую стенку. Наблюдая за его движениями — удивительно выразительными и точными — несмотря на внушительный рост и широту плеч — Вернер мечтал лишь об одном: забрать Филиппа из этой дыры и увезти в центральный штаб. Физически крепкий, идейный. Идеальный разведчик. С одним только «но» — со слишком большой добротой и отзывчивостью. — Иногда мне помогал Петер, иногда вызывалась Анели… — У Петера всё хорошо? — аккуратно, будто небрежно — между делом, поинтересовался Вернер, принимаясь опускать засученные ранее рукава белой рубашки, понимая, что физическая работа на сегодня завершена. — Или он всегда… Такой? Филипп нахмурился и обернулся к большим окнам, что располагались под потолком спортивного зала. Видно было лишь закатное небо. — У него временные трудности. — Что-то в семье? — приподнял брови Вернер, отлично зная — семьи у Петера не было. — Разногласия с начальством, — с несвойственной односложностью отзывался Филипп. — Понимаю, — закивал Брандштеттер, направляясь к выходу из спортивного зала вместе с ним. — Фрау Фишер и на меня наводит ужас… Провернув в замке массивной двери ключ и закрыв зал, Филипп не сдержал смех. — Она пытается всё контролировать. Это нормально. Это — её работа. Она критикует всех. У неё… — Филипп вдруг подался чуть ближе к Вернеру и перешел на заговорщический шепот, пользуясь тем, что в коридоре учебного блока вечером никого не было. — Своеобразная мания преследования. Везде мерещатся заговоры, шпионы… И когда она подозревает людей новых, — Гайзе бросил на Вернера выразительный взгляд и, дождавшись его ухмылки, продолжил: — Это кажется логичным, но когда нападает на «старичков» — немного удручает. Всех. — Ты сгущаешь краски, тебе не кажется? — с теплой улыбкой качал головой Вернер, крепче перехватив ручку кожаного портфеля с тетрадями старшеклассников, которые нужно проверить к завтрашнему утру. — Вернер! — эмоционально не сдержался Филипп, запрокинув голову и подставляя её легкому, но прохладному уличному ветру. — Она звонила в восточно-берлинский штаб «Штази», когда ты приехал! Хотела, чтобы за тобой приехали и проверили вдоль и поперек. Вернер едва сдерживал смех, следуя вместе с Филиппом к выходу с территории интерната. — Ну, благо, разведчики наши — далеко не идиоты, — продолжал Гайзе, едва представляя, что общался как раз с одним из таких «не-идиотов». — Выслушали её, успокоили, что характеристика у тебя отличная и трубку повесили. — Какая поразительная бдительность! — Ага, — ворчал Филипп, убрав ладони в карманы спортивных брюк, и, прервав разговор, чтобы попрощаться с охранником, продолжил: — Ещё и нам всем сказала держаться от тебя подальше. Поэтому не переживай, если коллеги говорят с тобой неохотно — они просто трепетно относятся к поручениям директора… — Ну а тебе за разговорчики со мной не влетит? Филипп лениво качнул головой, блеснув короткими рыжими волосами в лучах закатного солнца, что едва пробивалось сквозь тёмные тучи. — У меня отменное чутьё, — важно уведомил он, остановившись. Дальше их дороги до дома расходились в разные стороны. — Ты — хороший мужик. Я люблю послушать других, мне всегда это интересно, но ты — первый, кто с таким интересом готов слушать меня. Даже если я сравниваю равномерность нагрузки в двух разных видах эстафет… — Я узнал много нового! — улыбнулся Вернер и через секунду хохотал уже вместе с Филиппом. — Какие планы на вечер субботы? — Думал съездить в Берлин, проведать родителей. А что? Ты рассказал ещё не про все упражнения для гармоничного развития плечевого пояса? — Играет «Бабельсберг», — с улыбкой отвечал Филипп, — я думал — может посмотрим вместе под бутылочку безалкогольного? Начало в восемь. Успеешь вернуться?..