Птица в клетке

— Что в домах повыше крыш? Кто быстрей, быстрей, чем мышь? Что глубже колодца можно найти? Горечью желчь может что превзойти?

Barry Sisters — Tum Balalaika

Магдебург, будучи одним из пятнадцати округов ГДР, имел много достопримечательностей: речные каналы Эльбы, готические соборы, восстановленные или чудом уцелевшие в годы Второй мировой войны, ландшафтные парки и фахверковые дома. Последние могли бы занять в сердце Маттиаса первое место. Если бы пограничный пункт, несмотря на то, что явно уступал в красоте всему вышеперечисленному, не сделал это раньше. В небольшую деревню, у самой границы с ФРГ, приезжать было рискованно. Но и запрашивать через штаб переводчика с иврита было неразумно — на подобные действия требовалось основание, а Маттиас навещал Ханну неофициально, блефуя перед дежурными и прикрываясь несуществующими приказами генерала. Поэтому пришлось воспользоваться телефоном в подвальном архиве и связаться со старым знакомым в надежде, что его — некогда лейтенанта пограничной службы, внезапно переведённого на другое место службы — всё ещё готовы принять в доме, в котором почти три года назад Маттиас уже был. И дом этот, как виделось сейчас, за всё время изменился только в лучшую сторону — на участке появился небольшой ухоженный сад с несколькими саженцами деревьев и кустами бледно-розовых пионов. Припарковавшись на обочине пустой дороги, пролегающей через небольшой спальный район всего с парой десятков домов, разбросанных на расстоянии друг от друга, Маттиас поднялся по ступенькам на крыльцо и постучал в белую дверь. Через минуту на пороге появилась молодая женщина — черные волнистые волосы обрамляли вытянутое лицо, подчеркивая тёмно-карие глаза, а свободная ладонь — та, что не держалась за ручку двери — поглаживала крупный живот, туго обтянутый праздничным светлым платьем с кружевом на воротнике. — Добрый день, — Маттиас искренне улыбнулся, в последнюю очередь желая напугать беременную женщину. — Мне нужен капитан Глаубер. — Он в отпуске, — на смуглом лице не появилось ни намека на улыбку, а в голосе — ни капли вежливости. Лишь звенящее желание скорее непрошенного гостя выпроводить. — Я звонил ему сегодня и предупреждал, что приеду, — на серьезный лад перешел и Маттиас. — Он не говорил? — Нет. — Должно быть, забыл. — Кто вы такой? — Майор Штофф. Мы с капитаном Глаубером служили вместе на пограничном пункте. Женщина бросила красноречивый, полный скепсиса взгляд на плечо Маттиаса, явно намекая, что пока он в штатском — никаких внешних доказательств его словам нет. Но и светить удостоверением Министерства государственной безопасности — сразу с порога — Маттиас не хотел. — Осмелюсь предположить, что вы — Авитэль, — он вновь тепло улыбнулся, вспоминая, что тогда — в последние дни его службы — Давид Глаубер рассказывал всем сослуживцам о прекрасной девушке из еврейской семьи. И её национальность была приятна ему не меньше привлекательной внешности и кулинарных навыков, так как капитан и сам наполовину — по материнской линии — был евреем. И все обычаи, что соблюдала «Ави», согревали его, отправляя в детские воспоминания, которые порой так необходимы даже самым суровым мужчинам, чтобы иметь силы таковыми оставаться. — Авитэль Глаубер, — спокойно, со статной, но тихой гордостью едва кивнула она. — Мой муж в отпуске. К тому же — сегодня суббота… Маттиас сокрушенно осознал: «Шаббат!». — Сегодня стоит воздержаться от работы и её обсуждения, майор Штофф. Приезжайте в понедельник. А лучше — встретьтесь с моим мужем через десять дней на КПП Мариенборна. Маттиас разочарованно вздохнул. Протискиваться в дом поперек слов супруги сослуживца не хотелось. Пугать её удостоверением Штази — всё ещё тоже. — Я приехал не по рабочему вопросу. — Как мне это всё надоело, — проворчала она, намереваясь закрыть дверь. Маттиас потянулся во внутренний карман куртки, когда из глубины дома донеслось: — Ави? Это меня? Авитэль, понимая, что через секунду к ним подойдет Давид, бросила на незваного гостя прожигающий взгляд — недовольный настолько, что Маттиас был уверен: его только что прокляли. Даже несмотря на то, что делать такое в Шаббат точно было нельзя. Как и, наверное, во все остальные дни. — Лейтенант Штофф! — воскликнул Давид, шире открывая дверь и пропуская Маттиаса внутрь, а затем тут же — прямо в тесной прихожей, увешанной семейными фотографиями, заключил гостя в крепкие объятия, похлопав по спине. Авитэль вынужденно сделала пару шагов назад вглубь квартиры и мрачно шепнула мужу: — Он представился майором… — Маттиас? — Давид отстранился и бросил на сослуживца недоумевающий взгляд. — Ты теперь — старший по званию? Это — правда? — изумленно, но с теплой улыбкой уточнил он. — Правда, — кивнул Маттиас, улыбнувшись, — а твоей супруге стоит подумать о работе на Штази. Давид рассмеялся, повесив куртку Маттиаса на крючок у входной двери: — Нет, я готовлю её к службе на границе. Посторонний не пройдет! Авитэль шумно вздохнула, выказывая недовольство как шутками мужа, так и присутствием в доме чужого человека. — Маттиас спас мне тогда — в восемьдесят третьем — жизнь, Ави! — непривычно эмоционально для человека военного пояснил Давид. — Толкнул в сторону, сам попал под пулю и получил ранение… Авитэль удивилась, вспоминая то, что произошло три года назад, когда они с Давидом только начинали встречаться. И в её округлившихся глазах, кажется, мелькнуло сожаление о собственном недружелюбии. За секунду собравшись с эмоциями, она попросила: — Присоединяйтесь к нашей праздничной трапезе, майор Штофф. Принять вас в Шаббат будет честью. — Благодарю, фрау Глаубер, но у меня мало времени. Я хотел бы поговорить с вашим мужем и уехать. Меня ждут дела. «И Филипп Гайзе» — закончил мысленно он. — Ави, поднимись наверх и отдохни немного, — Давид заботливо коснулся большой ладонью, на пальце которой блеснуло обручальное кольцо, живота супруги. — Пообедаем чуть позднее. Вдвоем. Точнее… Втроем. Последнее уточнение явно растопило холодное — на первый взгляд — сердце Авитэль, и она, едва улыбнувшись, ушла вверх по лестнице. Давид махнул рукой в сторону кухни, приглашая Маттиаса пройти. — Уверен, что не хочешь есть? — поинтересовался он, проходя к холодильнику. — Есть цикорный салат с фасолью, несладкие булочки… Раньше Ави пекла сладкие, но пару месяцев назад врачи поставили ей гестационный сахарный диабет…— задумчиво перечислял Давид, уткнувшись в содержимое полок. — В духовке со вчерашнего вечера томится запеканка… В Шаббат Ави не готовит, а плиту зажигает с вечера пятницы и… — Нет, спасибо, — Маттиас едва улыбнулся, рассматривая спину капитана, обтянутую чёрной домашней футболкой. — Я по делу. — По делу? — Давид обернулся и опустился за стол, оказавшись напротив сослуживца. — Ты пропал на два года! И даже не уведомил сам! На тебя пришла бумага, что ты переведен на другое место службы… Ты даже не попрощался! Ты не смог работать с нами дальше, потому не хотел видеть место, где тебя ранили? Я пойму, если ты скажешь, что дело в этом… Маттиас вздохнул с сожалением, понимая, что был бы рад ответить, что Давид прав. Что тогда Маттиас решил уйти сам, что это было его собственным решением. Но о собственных крупных решениях — вроде смены места службы — Маттиасу оставалось лишь мечтать, довольствуясь теми, что принимались в ходе очередных заданий. Маттиас нахмурился, ощущая, как воспоминания берут его в плен. И как на душе, где большую часть времени тихий штиль, теперь начинался шторм из тоски по былому. Как осознание прошлой жизни — до поездки в ФРГ — давало понять, что раньше всё было намного проще. И сразу же следом било другое, изо дня в день очевидное, но всё равно болезненное — «ничего уже не вернуть». И пограничник Маттиас Штофф остался лишь воспоминанием. Таким же, каким стал и Бастиан Штайнманн. Таким же станет однажды и Вернер Брандштеттер. Давид ждал ответа, пристально, но с тревогой рассматривая Маттиаса, будто узнавал его не до конца. Смотрел в упор и Маттиас, отмечая, как тёмные волосы бывшего начальника всё больше сменялись седыми, поблескивая серебром в свете солнца, которого на просторной кухне было много, а под глазами появились глубокие морщины. Маттиас помнил Давида задорным, душевным наставником, которому всегда можно было довериться. У которого всегда можно было попросить совета. В их непростом деле — на короткий промежуток — Давид стал для него бесценным человеком. Но так и остался капитаном. Хотя заслуживал большего. Если бы не одно, всегда тормозившее его «но», что зовется душой. Давид прикрывал огрехи своих подчиненных, вешая на себя, и работал намного больше, приходя на дежурства даже в свои выходные и желая, в случае чего, быть на месте сразу же. — Не повышают в звании из-за того случая? — аккуратно спросил Маттиас. Давид нахмурился и откинулся на спинку стула, заставляя его издать тихий скрип. — Благодарен за то, что оставили работать в принципе. Благодарен, что жив. И теперь жду ребенка. Маттиас улыбнулся: — Когда роды? — Через месяц. В Шарите предлагали сделать УЗИ, чтобы узнать пол, но Ави отказалась — боится, что это вредно. — Ждёшь мальчишку? Давид рассмеялся, поднимаясь из-за стола и принимаясь искать что-то в верхнем шкафчике. — Нет. Наоборот. Маттиас кивнул и провел ладонью по диктофону, что лежал в кармане джинсовых брюк. — Сварю кофе, — Давид поставил турку на плиту и зажег огонь. — Не бойся — этот мы изъяли на границе, он западный и весьма сносный. — Отлично, — улыбнулся Маттиас, а затем обернулся в коридор, откуда послышались торопливые шаги. Через секунду в дверном проеме появилась разгневанная Авитэль. — Давид! — воскликнула она так громко, что Маттиас уже был готов бежать заводить свой «Трабант», чтобы везти фрау Глаубер всё в тот же Шарите, но уже не на УЗИ, а сразу на роды. — Что ты делаешь? Опять? — к злости в её голосе добавилось напускное, истинно-женское страдание. — Я варю другу кофе, — невозмутимо отвечал он, привыкший, очевидно, к подобным обвинениям. — Варить — нельзя! — Мне — можно, Ави. Я — атеист. — Я могу не пить кофе вовсе, — встрял Маттиас, не желая стать причиной развода. — Нет, не можешь. Я уже сварил, — Давид выключил конфорку и, вытащив небольшое сито, принялся разливать кофе по маленьким чашкам. Авитэль наблюдала за этим с частыми вздохами, перекрестив руки поверх живота. — Поднимись наверх. Чуть позднее я принесу тебе чай. Ави набрала воздуха в лёгкие и приоткрыла губы, но Давид, переглянувшись с женой, высказался первым: — Мне — заваривать чай можно. Иди. Пожалуйста. Шумно засопев носом, фрау Глаубер вновь ушла, оставив мужчин на кухне. — Где смог дослужиться до майора? — Давид поставил перед Маттиасом блюдце с чашкой. «Там же, откуда приехал этот кофе» — хотел отозваться Маттиас, но был вынужден лишь сделать выразительно медленный глоток, всё это время находясь под пристальным взглядом усталых серых глаз, и сказать лишь: — Вкусный кофе. Давид моргнул, опустившись за стол. И ещё раз. Сумасшедшая догадка пронзила мозг. — Ты… Тебя… Перевели… Туда? Маттиас качнул головой, понимая, что если капитан Глаубер хочет и дальше спокойно ждать «мальчишку наоборот», то не стоит давать ему возможностей озвучивать в собственном доме шпионские теории. Даже если они правдивые. — Я включу тебе кое-что. Сможешь перевести? Давид откинулся на спинку стула и, не вникая в подробности, ошарашенно-обреченно выдохнул: — Попробую… Маттиас положил диктофон на стол и, нажав на большую кнопку, включил запись. Голос Ханны — то надрывный, то умоляющий, а то попросту сломленный и хриплый — заполнил светлую, уютную и так сильно не подходящую для этого кухню. Давид слушал внимательно. Едва нахмурив брови, он смотрел на диктофон все двенадцать минут, давая Маттиасу надежду, что он сможет расшифровать всё. Но как только голос Ханны умолк, а кнопка воспроизведения с щелчком «выстрелила» обратно, Давид встретился взглядом с Маттиасом и сухо произнес: — Это иврит. Маттиас сдержал нервную ухмылку. — Я не понимаю иврит, — с сожалением, будто даже с виной, тихо признался Давил. — Моя мать знала только идиш. — Разве они не похожи между собой? — Только алфавитом… Ещё лет пятьдесят назад — до войны — идиш был разговорным языком евреев, а иврит — считался священным языком Торы. После войны всё переменилось, сам понимаешь — говорить на языке, что похож на немецкий, евреи не захотели и перешли на иврит, но моя мать осталась в Германии и не увидела необходимости учить его. Она твердила лишь глупую поговорку — «кто не знает иврита — тот не образован, кто не знает идиша — тот не еврей» и говорила, что ей, работнице обувной фабрики, образованной быть не нужно… Маттиас молчал. И Давид продолжил: — Где это было записано? Жуткое эхо. — Хоэншёнхаузен. Давид тяжело вздохнул. Хотелось задать много вопросов Маттиасу, но он понимал — ни на один из них тот не ответит. — Ави знает иврит. Если ты уверен, что на этой записи нет ничего, что может её взволновать, то… — Я не уверен, — строго перебил Маттиас. — Я понятия не имею, что там. Человек, в момент этой речи, был не в себе. — Бог говорит на идише в будни, а на иврите в субботу, — сзади раздался твёрдый голос Авитэль, и через секунду она шагнула на кухню, до этого, очевидно, успев что-то подслушать. — Вот тебе ещё одна глупая поговорка, — недовольно добавила специально для мужа она, а затем выразительно, с каплей пренебрежительного превосходства, посмотрела на Маттиаса. — Включите, я попробую вам помочь. Когда она опустилась на стул рядом с мужем, Маттиас встретился взглядом с её черными глазами и успел заметить в них толику тихой гордости. Авитэль льстило, что двое мужчин, ведущих сложную, непростую работу изо дня в день, сейчас не могли обойтись без её помощи. И, чтобы доказать мужу глупость его шуточек, фрау Глаубер, кажется, была готова даже немного поработать переводчиком в Шаббат. — Уверены? — Ави, тебе необязательно… — Да, — решительно кивнула она. — Благословенно, что в субботу вы принесли в наш дом запись, сделанную на иврите. Маттиас вновь нажал на кнопку, понимая, что сам слушать Ханну снова хочет едва ли. Но Авитэль с первых же секунд просветлела и улыбнулась: — Шма Исраэль! — восторженно промолвила она, а затем, прикрыв правой ладонью глаза, несколько секунд шептала слова молитвы в унисон с Ханной. — Если послушаетесь моих повелений, чтобы любить Господа вашего, и служить ему сердцем вашим и душой вашей, то дам я дожди земле вашей в срок: дождь после сева и дождь перед жатвой… — быстро принялась переводить она, с явным трепетом произнося каждое слово. — Берегитесь, чтобы ваши сердца не поддались соблазну, чтобы не свернули вы с пути и не стали служить другим богам и поклоняться им, иначе разгневается на вас Господь и замкнет небеса, и не будет дождя, и земля не станет приносить свои плоды… Но вдруг стройный порядок перевода нарушился. Авитэль замолчала, слушая Ханну несколько секунд, и тревожно принялась поглаживать живот, будто пытаясь напомнить себе о недопустимости плохих мыслей и волнений. — Кто носит штайнграу — тот вскоре… — Авитэль болезненно нахмурилась. — Умрет. Как и тот, кто носил фельдграу… Маттиас и Давид напряженно переглянулись. Оба думали об одном и том же. — Это не из Торы… — Ави покачала головой. — Что это такое? Но Ханна вновь перешла к словам молитвы, и фрау Глаубер вынужденно продолжила: — Разгневается на вас Господь и замкнет небеса, и не будет дождя, и земля не станет приносить свои плоды. И исчезнете вы вскоре с лица благодатной земли, которую Господь дает вам… Авитэль вновь замерла, вслушиваясь в слова, и шмыгнула носом, давая вдруг волю внезапным слезам. — Ави? — Давид приобнял её за плечи, но супруга будто была не здесь, продолжая смотреть на диктофон, будто тот не желал её отпускать. — Она просит… Она просит читать… По ней… Сорок девятую главу Теилим… — Что это значит? — мягко уточнил Маттиас. — Уста мои изрекут мудрое, а думы сердца моего — разумное. Приклоню ухо свое к притче, на кинноре начну загадку свою. Чего бояться мне в дни бедствия? Нечестие стоп моих, грехи мои окружают меня… Маттиас нахмурился. — Грехи мои окружают меня, — повторила последнюю фразу Авитэль. Кнопка диктофона снова с треском «выстрелила» обратно. Запись закончилась. Авитэль, тяжело дыша, повернулась к мужу, что трепетно сжимал её ладонь всё это время. — После такого действительно нужен чай… — устало и потеряно улыбнулась она. Давид тут же подорвался с места и поставил на плиту идеально блестящий чайник. — И, пожалуйста, подай апельсин, — добавила Ави, кивнув в сторону небольшой глубокой миски, в которой лежали фрукты. — Тошнит снова… — Конечно, — кивнул Давид, и через секунду передал крупный апельсин супруге. Несколько секунд Маттиас безмолвно наблюдал за тем, как Авитэль торопливо чистила фрукт, и вспоминал, как пару часов назад похожий апельсин был в руках Ханны. Заметив его чересчур заинтересованный взгляд, Ави улыбнулась: — Хотите спросить, можно ли это делать в Шаббат? — Судя по всему — можно, — улыбнулся в ответ и Маттиас. — Если собираешься съесть сразу же, то да, — ворчливо принялся пояснять Давид, наливая в чашку чай. — А если почистил и оставил на какое-то время, то нет. Авитэль поощрительно кивала, поедая сочные дольки ещё несколько секунд. Прерывать её не хотелось, но и времени у Маттиаса было не очень много, а потому пришлось начать разбор услышанного: — Это были молитвы? Авитэль медленно кивнула, рассеянным взглядом уткнувшись в небольшую салфетницу, что стояла на столе. — Всё, кроме фразы про фельдграу и штайнграу. Что это такое? Я будто слышала эти слова, но… К чему эти цвета… Я не понимаю… — вздохнула она, вытерев пальцы салфеткой. — Это — цвета военной формы, — плавно принялся пояснять Маттиас, понимая, что уход от ответа лишь сильнее встревожит Авитэль. — Если точнее — это один и тот же цвет, — подхватил Давид, поставив перед женой чашку с чаем, и опустился на стул рядом. Ави, собиравшаяся сделать глоток чая, замерла с поднесенной к губам чашкой в руке. — Термином «фельдграу» принято называть цвет формы германских солдат за период с 1907 по 1945 года, — пояснил Маттиас. — Под «штайнграу» понимается цвет формы Национальной народной армии ГДР. — Но по факту… — Давид чуть склонил голову к плечу. — Это — один и тот же цвет. Авитэль рвано кивнула и сделала несколько небольших глотков теплого чая. Медленно опустив чашку на блюдце и дав себе время успокоиться, она вновь выпрямилась и встретилась взглядом с Маттиасом. — Кто эта женщина? — Моя знакомая. — В её голове будто всё перемешалось. Вплоть до того, что она, кажется, хочет сказать, будто солдаты ГДР равны... Солдатам вермахта?.. Ей нужна помощь! — Я попытаюсь её оказать. — Она просила читать по ней… — Сорок девятую главу, — продолжил Маттиас. — Я запомнил. Что это? — В самом начале ваша… Знакомая… Читала отрывок из Торы. «Слушай, Израиль!» — это первая молитва, которой обучают ребенка. И это — должны быть последние слова умирающего… Маттиас медленно кивал, понимая, что слова этой молитвы в голову Ханны могли заложить в раннем детстве. — Но в конце она говорит про Теилим. Это — не Тора. Это — Ктувим. — Ктувим — это другая часть Танаха, верно? — уточнял Маттиас, совершенно забывая про свой кофе и с охотой вспоминая занятия по «основам научного атеизма» в военной академии. Вероисповедание, как мощнейший инструмент вербовки или иного воздействия на человека, изучалось им с особым интересом. Авитэль шумно, с нескрываемым восторгом, вздохнула: — Верно! Ктувим — третья часть Танаха. Следует за Торой и Каббалой. Если бы я могла, то показала вам все части, доставшиеся от бабушки, но… — Мы потеряли именно Ктувим? — уточнил Давид. — Да, — с сожалением поджала губы Ави. — Не знаю, как так вышло. Я всегда перевязывала их веревкой, чтобы они были вместе… — Чем примечателен именно Ктувим? — Туда входят притчи, псалмы и книги пророков. На записи был сорок девятый псалом… — Авитэль помрачнела, но пыталась держаться. — Его читают о покойных. Его просит читать по себе… Ваша знакомая. И его же затем читает сама… Давид, навалившись на стол, подпер ладонью лицо, не скрывая собственного недоумения и поглядывая то на Маттиаса, то на супругу. — Как зовут вашу знакомую, майор Штофф? — попросила Авитэль минуту спустя, сочувственно приподняв брови. — Я хочу о ней помолиться. Вы можете ей помочь, я верю. Но помочь могу и я… По-своему.