Мысли

держи друзей близко к себе, а врагов ещё ближе. враги здесь странные предубеждения лизы о том что джинн пай-девочка и олицетворяет всё то что о ней рисуют. ___ Ожидания строятся на предположениях, предположения строятся на анализе, а анализ складывается в ходе общения двух (или более) людей. И Лиза была хороша в этом. Она могла похвастаться исключительной тягой к познаниям, и многочисленные дипломы, медали и грамоты, спрятанные в старом, откровенно бабушкином серванте, лишь подтверждали её исключительность. На самом деле, такое своего рода забвение и слепота были приятными и спокойно ограждали исключительность Лизы от некоторых… вещей. Лиза могла предугадать многое. Она могла просчитать исход очередного патруля близь Драконьего хребта, могла просчитать стратегию во время гонений охотников за сокровищами, могла без проблем (и без карт) понять, где находится выход из очередного подземелья, которое возникло ещё во времена старого Мондштадта. Но Лиза не могла никак ожидать подобного поведения от Джинн. Та, в свою очередь, кажется, тоже не ожидала от себя. Исключительность Минси внезапно дала первые трещины, да настолько глубокие, что сама ведьма не ожидала, не была готова. Не была готова к тому, что поджарое, почти стальное, львиное тело будет вжимать её в ближайшую поверхность. И этой поверхностью оказались книжные полки и стеллажи даже не где-то в далёкой части библиотеки, не-е-ет. Это была её стойка, стойка главной библиотекарки, стойка Лизы Минси. Пурпурные розы сыпали своими лепестками так же часто, как из горла вырывались неуверенные хрипы и тихие постанывания от каждого смазанного и суетливого поцелуя в открытую шею. Сильные руки, перебинтованные на предплечьях, неряшливо и явно в спешке, отчаянно мяли её талию, наверняка оставляя следы подстать основному цвету её наряда — синие, переходящие в благородный фиолетовый. Лиза не любит боль, избегает любого близкого контакта в бою из-за этого, всегда старается выдерживать дистанцию, так почему… — Нравится, — шёпот, сокровенный, как молитва. Прямо на ухо напряжённой повсюду Джинн, которая мурашками покрывается от бархатистого тембра, что пробивает многочисленными электрическими разрядами прямо по позвоночнику вниз-вниз. Лиза запрокидывает голову и безвольно расслабляется, она чувствует, как ноги подкашиваются, когда Гуннхильдр бедром трётся внизу, надавливает совсем там, где так хочется. Перед глазами вспышки, на коже — аромат одуванчиков и красноватые разводы. Голос сам собой вырывается и, какой ужас, так похож на жалобный скулёж. Впрочем, это, кажется, вполне нравится рыцарке, потому что кожей Минси улавливает резкий выдох и едва уловимый смешок. Джинн, малышка Джинн, что всегда сидит в своём кабинете, как рыба в консервной банке, та самая Джинн, их Одуванчиковый рыцарь, местная светлая голова и личная королева по крайней мере тысяч и тысяч сердец — сейчас ухмыляется совершенно бесстыдно от того, как прижимает ведьму к книжным полкам библиотеки?

Невероятно.

Оставить бы какой-нибудь едкий комментарий, вот только рот занят. Лиза стонет и закрывает глаза, когда чужой язык скользит по её губам и проникает внутрь. Жарко, душно, тесно, а Джинн будто глоток свежего воздуха: хочется дышать ею с каждой секундой всё больше и больше. Какой ужас. Кошмар. Минси в ужасе. Грубоватые подушечки пальцев проникают под ткань накидки, расслабляют тугой корсет — дышать сразу становится легче — и обнажают мягкую грудь, к которой Джинн тут же припадает и слегка комично трётся щекой. Вернее, было бы комично, если бы не нагнетающий жар внизу живота, неспособность нормально дышать и этот светлый взгляд, пронизанный анемо энергией. УжасноПотрясающе. Лиза путается в мыслях. Всё такое непостижимое, немыслимое, в голове не укладывается. — Стой, Джинн, — позор, её голос дрожит и совершенно не поддаётся контролю. Джинн останавливается и ласково кладёт ладонь на щёку ведьмы. Губы не улыбаются, но глаза подсвечиваются изнутри. Словно одуванчики в июльских сумерках — тёмных, дымчатых и прохладных. — Не спускайся… вниз… — не дышит, задыхается, отчаянно сжимая грубую ткань плаща, что как влитой сидит аристократичным саваном на твёрдых плечах. Лиза хочет говорить, словами хочет выразить много чего, предложить хотя бы уйти к ней домой (или к Джинн), хоть что-то произнести связанное, но, видимо, все силы ушли на попытки остановить блондинку. Дрожь пробивает тело тут и там, узел уже делает больно и горит. На самом деле, сгореть на костре было бы лучше.

«Давай продолжим у меня». «Не останавливайся». «Вау, Джинни, не ожидала от тебя». «Поцелуй меня». «Пожалуйста, не здесь».

Джинн не отличалась такой же исключительностью. У неё не было разнообразных грамот или кубков, подтверждающих кропотливую работу ума. Но Джинн была проницательной и имела титаническую выдержку тогда, когда это действительно требовалось. И рыцарка магическим образом уловила все настроения и мысли, плавно провела ладонями по обнажённым бокам, животу, остановившись на тазовых костях, большими пальцами продолжая поглаживать, доводя Лизу до предела, наблюдая за её красным лицом, за затуманенным, не таким острым, как обычно, взглядом, наслаждаясь. — Мы можем, — она неожиданно приближается, снова вжимается своим телом в тело ведьмы, от чего та с неожиданности стонет тихо-тихо, но протяжно и атласно. Джинн наклоняется к уху, продолжая поглаживать. Её голос звучит так незнакомо, скрипуче, как оконная задвижка, — продолжить у меня. В кабинете. У Лизы почву из-под ног выбивают последние слова, она прикрывает глаза и руками окольцовывает шею, шепча куда-то в изгиб шеи-плеча надрывное «Архонты».