Шаг навстречу

      Елена Викторовна родилась в семье, как сейчас говорили, «бывших». Семья врачей, целая династия, предопределила дальнейший путь женщины. Детство было ярким и радостным, она бывала в очень разных домах, видя, что папа никому и никогда не отказывал в помощи — даже тем, кто не мог заплатить. Особенно, если болели дети. Все соседи, даже рабочие в отдаленных домах знали, что доктор Лифанов не откажет. Объясняя свои принципы обещанием, данным в юности, доктор снискал славу человека чудаковатого, но лекаря прекрасного.       Когда грянула революция, Леночке было всего десять лет, но папа, наверное, что-то почувствовал, отправив ребенка вместе с няней в деревню. У них там был домик на отшибе. Почему их не тронули озверевшие крестьяне, Елена Лифанова так и не поняла, но вот потом… Потом пожилая женщина записала Леночку как сироту крестьянского происхождения, взяв в дом.       — Ты ребенок совсем и ни за что не отвечаешь, — объяснила она. — А вот отец твой спас троих из семерых моих детей, ради этого я спасу тебя, только молчи.       Сначала Леночка была не готова принять чужой уклад, но крестьянские методы воспитания довольно быстро объяснили девочке, как себя надо вести. Потом уже, повзрослев, она исполнилась благодарности к «маме», заменившей настоящую мать, убитую вместе с папенькой озверевшими рабочими. Теми самыми рабочими, что несли своих детей к доктору… Про времена Гражданской женщина вспоминать не хотела. И как пряталась со всеми, и как чуть не была изнасилована, что белыми, что красными… Навсегда запомнив, что люди — сущие звери, женщина старалась найти свой путь в жизни.       Потом была школа, законченная с отличием, и медицинский институт, где хорошо ориентирующуюся в анатомии и совсем не пугавшуюся трупов девушку сразу же выделили, передавая ей знания и умения врачевателя. Так она стала педиатром, что значило «детский врач». Получая высокое звание врача, девушка поняла погибшего папу — невозможно отказать, когда болеет ребенок. Стараясь быть достойной памяти папы, доктор Лифанова работала в детской больнице, когда вновь случилась беда. В свой тридцатилетний день рождения она была вытащена из кабинета за волосы и водворена вместе с некоторыми коллегами в машину НКВД.       На бесчисленных допросах женщину били… и не только били, постепенно лишая ее самого смысла существования. Она чувствовала, что отупевает, и готова уже была подписать что угодно, лишь бы больше не мучили и не били, но, оказалось, что палачам это было совсем не нужно. Суд был заочным, и вердикт его был «высшая мера социальной защиты» с отсрочкой. Это означало расстрел.       — Милочка, нельзя падать духом! — говорил ей седой профессор, сидевший в той же общей камере. По какой-то прихоти палачи посадили в одну камеру и мужчин, и женщин, впрочем, смущение и стеснение у Лены давно уже атрофировались.       — Я даже не понимаю, за что, — устало ответила ему Лифанова. — Они же почти ничего не спрашивали, только били…       — Возможно узнали что-то, — заметила женщина, лежавшая на нарах рядом. Она мочилась кровью и знала, что ей осталось недолго. — А может, просто план спустили.       — Разве можно мучить людей по плану? — удивилась тогда Леночка, но встретила только усталые глаза коллег, совершенно не понимавших, за что их хотят убить.       Потянулись месяцы ожидания смерти. О том, как проходит казнь, рассказывали такие небылицы, что от страха отнимались ноги. Кто-то говорил о сожжении живьем, кто-то о четвертовании, кто-то о повешенье… А одна старая бабка утверждала, что в анус заливают расплавленный свинец. В общем слухи ходили один другого страшнее, поэтому ожидать расправы было очень страшно. Были те, кто умер — просто не выдержало сердце, или отбитые почки… А Леночка чувствовала, что ей просто все равно.       В один из этих долгих дней ее наконец вызвали «на выход с вещами». Какие именно вещи имели в виду палачи, лишенная даже белья женщина не знала. На ней все также было только ситцевое платье, да ставший серым врачебный халат. Вообразив, что ее ведут на казнь, Лифанова плача распрощалась со всеми и пошла впереди конвоира, покорная своей судьбе, молясь боженьке о том, чтобы это был не свинец…       Судьба тем не менее улыбнулась доктору Лифановой. Получив на руки извещение о реабилитации и снятии всех обвинений, женщина оказалась на… на свободе. Тут был совсем другой мир — бегали дети, ездили машины, прошли пионеры… Узнав год только из предоставленной ей бумаги, женщина отправилась туда, куда ее направили из тюрьмы, ведь старая квартира была отдана уже другим людям. Возможно, даже тем, кто написал донос…       Усевшись на кровать в очень маленькой, сделанной из кладовки, комнате, Елена Викторовна разрыдалась. У нее не было никого и ничего, не было даже желания жить. Она тщательно вымыла тело и улеглась в постель. Проспав довольно долгое время, женщина обнаружила в комнате чемодан со своими вещами, немедленно натянув белье. Оказалось, что за время заключения Лена забыла о том, как его носить, поэтому некоторое время было некомфортно.       Прошло два дня, и строгий почтальон отдал почти сломленной Леночке предписание явиться на работу в детскую больницу. Это была совсем другая больница, и находилась она очень далеко отсюда, где-то в Белоруссии. Одевшись и прихватив чемодан, доктор Лифанова отправилась к своим маленьким пациентам, подумывая о том, чтобы… Но вот попутчик ее оказался врачом-психиатром, очень быстро понявшим, что происходит с женщиной.       — А ведь это перст судьбы, — заметил он, погладив Лену по руке. — Вас не расстреляли, а, напротив, выпустили. Видимо судьбе или Господу угодно, чтобы вы лечили детей. Вы думали об этом?       — Так ведь бога нет, — грустно улыбнулась Елена Викторовна, давно уже растерявшая всякую надежду.       — Есть он или нет, мы это рано или поздно узнаем, — ответил ей коллега, погладив седую бородку, клинышком выпиравшую чуть вперед. — Но перст судьбы от этого не изменится, готовы ли вы обмануть такие силы?       — Спасибо вам, — все понявшая доктор Лифанова действительно собралась. Несмотря на то, что после тюрьмы и допросов у нее точно не могло быть детей, а, значит, в ее понимании, и семейного счастья, женщина была готова дарить свое тепло чужим детям, что нуждались в ней ежедневно.       В таком настроении Лена приехала в небольшой городок, недалеко от Гродно, поступив на службу в больницу. Молчаливую, внимательную и очень старательную коллегу почти сразу же отметили, через год сделав главой педиатрии этой больницы, пациенты души не чаяли в докторе Лифановой, коллеги полюбили умевшую слушать женщину, сотрудники НКВД, курировавшие больницу, претензий к ней не имели, хотя, разумеется, историю ее знали.

***

      Война началась с бомб, упавших на больницу. Тяжелый гул сотен самолетов наполнял воздух, начиналась паника, с которой все-таки справлялись и военные, и НКВД-шники, зачастую стреляя… и не только в воздух. От больницы остались руины, многие пациенты, да и доктора погибли, но Лену Лифанову снова уберег Господь — она сильно испугалась, но осталась жива, принимая обожженных и раненых детей в большом шатре, разбитом неподалеку от госпиталя. Глядя на детские трупы, женщина поняла — это не просто война, на их землю пришел дикий зверь, поэтому теперь или он, или она…       — Лифанова, срочно в военкомат, — крикнул ей знакомый лейтенант госбезопасности.       — А как же дети? — удивилась врач-педиатр, но встретила злую отповедь. Пришлось идти в военкомат, становясь военной. Теперь она командовала медсанбатом N-ского полка, отправляясь вместе с ним в бой. Страшно было до непроизвольного мочеиспускания, но женщину никто не спрашивал.       Потянулись бои, раненые, некоторые тяжело, некоторым медицина помочь не могла. Что видела за это время военврач третьего ранга Лифанова, ни в сказке, ни пером описать было невозможно. Окружение стало приговором полку, и вот уже Лена сама легла за пулемет, оставшись почти одна. Вновь произошло чудо, иначе и не назовешь, женщина осталась жива, не попав в плен.       — Оп-па, — она перевязывала раненного командира, когда услышала голос за спиной. — Глянь, врачиха…       — Не пугай ты бабу, — отозвался густой бас, на полянку вышли двое мужчин, вооруженных трехлинейками, встав прямо перед обреченно смотревшей на них Леной. — Партизаны мы, — произнес один из них, и отдававшая хлеб раненому, сама не евшая уже три дня Лифанова уплыла в обморок, очнувшись уже в отряде.       Женщину взяли под крыло такие же женщины из уже сожженных врагом деревень. Они рассказывали такое, что волосы вставали дыбом. Елена Викторовна быстро организовала лазарет, выхаживая и детей, и взрослых, за что ее очень уважали в отряде, переобмундировав в соответствии с лесной жизнью. Жизнь втянулась в какую-то новую колею, постепенно став привычной, но Лена даже не подозревала, что этой жизни ей отмерено совсем немного.       Беда пришла в тот день, когда женщине исполнилось тридцать пять. Видимо, в отряде был предатель, потому что каратели довольно быстро поубивали спящих мужчин, приступив к развлечениям с женщинами, но доктора почему-то почти не тронули. Ее и еще нескольких совсем юных девушек привезли в Гродно, поверив в то, что это медсестры. Оказывается, врагам нужны были доктора, но… темной ночью девушки бежали, почему-то позабыв предупредить Елену Викторовну, узнавшую об этом утром, когда ее сорвали с постели за волосы… Так женщина оказалась в гестапо. Сравнивая НКВД и гестапо, доктор Лифанова понимала, что первые действовали без огонька, зато немцы развернулись, не останавливаясь на плетях, они применяли весь набор пыток к женщине, заставляя срывать голос от дикого крика.       От нее требовали назвать имя какого-то резидента, рассказать о других партизанских отрядах, да и о подполье. Но Елена Викторовна всего этого просто не знала. Ее прижигали раскаленным железом в разных местах, били, даже вырезали звезду на спине. Но в этот день, видимо, палачи совсем озверели, отрезав женщине грудь. Конца процедуры она не почувствовала, умерев. Впрочем того, что декорации изменили, женщина тоже не поняла, ибо вслед за теми мгновениями, когда боль перестала усиливаться, на нее навалилась еще более сильная боль, выкручивавшая суставы, раздирающая изнутри, заставлявшая хрипеть от невозможности это выдержать. Сколько длилась эта новая пытка, Лена не знала… А потом все завертелось как-то слишком быстро, и вот она лежит на траве в каком-то лесу.       Это значило, что ее спасли, но Елена Викторовна в данный момент считала, что просто сошла с ума от боли, потому что она осознавала себя еще и какой-то Гермионой Грейнджер, англичанкой и, что было самым смешным, волшебницей. Глядя в ночное небо, слыша рядом отчаянный крик какой-то девушки, Елена понимала, что находится все еще в гестапо, а то, что она видит вокруг — это игра не выдержавшего боли мозга.