Шаг навстречу

      С Луной было сложнее всего. Виктор сразу понял, что легко не будет, увидев количество отметин на теле девушки. Девушку сильно избивали, видимо, еще и насиловали, хотя характерных гематом визуально не наблюдалось. Уже освоившийся со своим телом лейтенант поднял не сопротивлявшуюся Луну на руки, отправляясь в душевую. Девушку следовало помыть и осмотреть на предмет повреждений. Некоторые отметины были совсем свежими, но на случайное прикосновение к ним Луна реагировала совсем не так, как ожидал лейтенант, моментально возбуждаясь. Она даже перестала хрипеть, явно наслаждаясь болью, которую дарили прикосновения к… к следам. Вымыв Луну, Виктор уже хотел нацепить на нее рубашку и найденную среди вещей Гермионы запасную юбку, но девушка вдруг перевернулась на спину, приглашающе разводя ноги.       Что такое «стокгольмский синдром», товарищ лейтенант, разумеется, знал, но в первый момент просто опешил, глядя на девушку, демонстрирующую симптомы сексуального возбуждения. К такому его Академия не готовила. Погладив ее по голове, отчего Луна просто потянулась за лаской, Виктор влил в девушку зелье сна. Глаза Луны закрылись, и она уснула с улыбкой на губах. Похоже, избиения что-то сломали в мозгах девушки, научившейся получать от них удовольствие и отдаваться мучителю без болезненного насилия. О таком Виктор где-то читал, но вот как от этого лечить — не знал, поэтому, обработав свежие отметины и некоторые старые, насколько хватило зелья, он решил еще пройтись остатками по спине и всему, что было ниже, Гермионы, ей-то боль удовольствия не доставляла.       Взяв спящую Луну на руки, юноша отнес ее на еще одну обнаруженную койку, находившуюся за ширмой, где просто уложил и укрыл одеялом. Ситуация была сложной, двое после пыток и одна, умудрившаяся заякориться на мучителе, чтобы потерять и его. Психиатром товарищ лейтенант не был, сейчас остро жалея, что учил психиатрию спустя рукава.       — Гермиона, у меня осталось немного зелья, надо смазать твое… хм… — лейтенант задумался, формулируя так, чтобы не отреагировал Поттер. — Сосредоточие интуиции, — наконец произнес он, заставив девушку рассмеяться. — Поворачивайся давай.       — Сам давай, коллега, у меня руки не шевелятся, — сообщила ему девушка, но тут резко открыл глаза Гарри. — Спи уже, чудо мое, — произнесла она ласково, отчего глаза юноши закрылись. — Вижу, что любит, и девочка его любила всем сердцем…       — Ничего, сладится у вас все, — произнес Виктор. — Меня Виктором зовут, лейтенант я, и между нашими временами полвека, наверное, — продолжил он объяснять, перевернув девушку на живот и стянув трусы, на удивление, чистые. — В той войне мы победили ценой огромных жертв, — рассказал он, по его мнению, самое главное. — Но войны на том не прекратились, как ты понимаешь. А теперь мы непонятно где, и частично непонятно кто, мое тело вообще мерзавцем было, даже вспоминать противно.       — Да, нелегко тебе, лейтенант, — хмыкнула девушка, когда ее перевернули обратно. — Девчонка от пыток умерла, а меня гестапо как раз… ну и разницы никакой почти. Странно, что не заикаюсь.       — Позже может накрыть, — вздохнул лейтенант, задумавшись. — И речь, и двигательные, учитывая, что с телом делали… Хорошо, что хоть психика в норме, не то, что у Лавгуд.       — А что с ней? — поинтересовалась Лена, ощущая довольно сильную усталость, что вызывало беспокойство врача.       — У нас это называется «стокгольмский синдром», когда жертва начинает сочувствовать или даже влюбляется в своего мучителя, — объяснил Виктор, как помнил. — Тут ее били сильно и насиловали, похоже, ну вот она боль в удовольствие переключила у себя в голове, ну и… А при побеге ее мучителя убили, у нее все поплыло, теперь будет требовать боли, и что с этим делать, я не знаю, потому что может сойти с ума окончательно, если не получит желаемого, но также может и от получения желаемого… С психиатрией у меня не очень…       — Судя по тому, что ты рассказываешь, — Елена Викторовна припомнила слова старого профессора. — Она хочет боли, возбуждается и после этого требует соития, так?       — Судя по всему, так, — грустно кивнул товарищ лейтенант. — И что с этим делать, не знаю.       — Варианта два, — проговорила девушка, припоминая. — Либо дать ей то, что она хочет, либо попытаться лаской довести до того же состояния, тогда может выйти из навязанных рамок. Психиатр бы, наверное, что-нибудь придумал, но тут у нас поле, война и враги вокруг…       — С врагами не все ясно, — еще раз вздохнул исполняющий обязанности Рональда Уизли лейтенант. — Пытали-то от любви к искусству, а так не бывает. Вот цели я не понимаю. Моего предыдущего постояльца просто напугали до коронарного синдрома, что, кстати, странно, даже очень, потому что так тоже не бывает, а вас двоих мучили так, как будто хотели сделать послушными куклами, да дать понаслаждаться криками друг друга. Вы седые оба, знаешь это?       — Да уж, догадалась, — доктор Лифанова задумалась. Когда-то давно, в тюремной камере НКВД один дедушка, умерший от инфаркта, рассказывал о разных способах контроля сознания, но… — Они точно знали, кто мы трое, — упавшим голосом произнесла Лена. — И просто играли, ломая…       — Вот цель этого от меня ускользает, — пояснил Виктор, детских книжек в свое время, разумеется, не читавший, а потому творчества английской писательницы не знавший. — Еще надо нас всех в безопасное место…       — Учитывая, что я оказалась в дуре, стершей память о себе родителям, — произнесла девушка. — То, теоретически…

***

      Луна не понимала, что происходит. Сначала было очень страшно, потом очень больно, особенно когда… ну… потом ее долго рвало, но больно повторялось постоянно, и девушка привыкла. Психика как будто уснула, убежав в дальний уголок, а то, что осталось, почему-то стало получать удовольствие от того, когда больно. Луна была будто в тумане, незадолго перед тем, как сладкий мучитель решил убежать, девушка почувствовала, как разорвалась ниточка, связывавшая ее с папой, значит его больше не было, а потом не стало сладкого Малфоя, который умел делать так хорошо, правда от этого «хорошо» хотелось шагнуть с Астрономической башни, но Луна была в тюрьме и покорилась.       Подчеркнуто мягко и нежно обращавшийся с ней рыжий Рон поставил Луну в тупик, ведь ей хотелось боли, а потом, чтобы было это, которое ну, но юноша почему-то не делал этого, просто гладя ее. Мысли о том, что она ему противна, в голове Луны почему-то не задерживались. Просто становилось тепло и почему-то не хотелось боли. Рон смотрел на нее не с жалостью, как Поттер, не похотливо, как Малфой, юноша смотрел на Луну очень как-то ласково и становилось тепло.       Виктор постарался сделать именно так, как посоветовала Гермиона, оказавшаяся Еленой Викторовной: он ласково гладил Луну, проводил с ней время, рассказывал сказки, все, какие помнил, и замечал, что девушка все чаще замирает, прижавшись щекой к его ладони, а не стремится… хм… к другому. Луне же было одновременно интересно, когда Рон будет тыкать в нее этой штукой, будет так же больно, как с Малфоем или иначе? Вот только Рон не стремился «тыкать Луну этой штукой», вызывая недоумение девушки.       — Рон, а когда ты меня будешь… ну…. — Луна не знала, как это правильно называется, поэтому просто показала на себе.       — А тебе этого очень хочется? — тихо поинтересовался Виктор, судорожно думая о том, что теперь делать.       — А разве этого может хотеться? Сначала должно быть очень больно, потом хорошо, потом опять больно, но иначе, а потом мокро и склизко, — перечислила девушка все этапы случавшейся с ней половой жизни.       — Нет, солнышко, — очень ласково ответил ей товарищ лейтенант. — Когда больно — это плохо. Вот встретишь ты того, кого полюбишь, тогда тебе самой этого захочется, и больно совсем не будет, будет только хорошо, понимаешь?       — Разве ж так бывает? — сильно удивилась совершенно седая девушка. — Ты меня обманываешь?       — Никогда, — улыбнулся ей товарищ лейтенант. — Ты сама увидишь, обязательно.       — Хорошо, — кивнула Луна, обняв руку юноши, кажется, всем телом. — Я тебе верю, пусть будет так, как ты скажешь, — внезапно она широко зевнула. Виктор замечал, что девушка будто бы откатывается по возрасту, становясь более маленькой по поведению, но товарищ военврач сказала, что такое бывает, и нервничать лейтенант перестал. А вот Лифанова беспокоилась, причем, в основном, по поводу Гарри и себя. Ощущение того, что могло не выдержать сердце, причем у обоих, росло и крепло. За это говорила серьезная утомляемость, долгий и частый сон, иногда — трудности с дыханием. Правда, в сороковых о сердечной недостаточности знали гораздо меньше, чем в девяностых, поэтому пришел черед лейтенанта отвечать на вопросы.       — Такое ощущение, что опять экзамены сдаю, — мрачно пошутил товарищ лейтенант Буденный, заставивший услышавшую его фамилию девушку долго, заливисто смеяться.       — Ничего, товарищ доктор, повторение — мать учения, — поддела Лена офицера, пытавшегося вспомнить еще какие-нибудь признаки сердечной недостаточности, кроме пятнадцати названных. — Но ты прав, очень похоже, а это значит, что надо выйти к людям. Вот только как мы объясним им наше состояние?       — Давай продумаем разные варианты, — предложил девушке выпускник военно-медицинской академии. — От «рассказать правду» до «злые бандиты держали в плену».       — Можно еще в советское посольство обратиться, — задумчиво проговорила девушка, помнившая НКВД и понимавшая, что этого варианта постарается избежать любой ценой.       — Хм… Тут такое дело… — Виктор не знал, как рассказать героине той войны, что страны, за которую они тогда дрались, больше нет.