Долгая дорога к Олимпийскому... Золоту?

Новость о травме Ульяны разлетелась быстро. Тренера были шокированы, в панике носились по школе. Ни Тарасова, ни Шараева не знали, куда себя деть. Просто много волновались и проклинали нашу безответственность. Лиза также волновалась. И, кажется, больше всех нас вместе взятых. Родители Ули сошли с ума. Ну, почти. Её мама только плачет, а отец уже устал утешать её, и каждый раз, когда она начинала пускать слезу, брал стакан воды, валосердин и уходил на диван. С утра меня разбудил звонок телефона. На экране высветилось «Даниила» — Ну, привет, — начал он. — И тебе не хворать. — Какая-то вы злая с утра, Виталия Алексеевна. Я позвоню позже, — вопреки своим словам он хмыкает и не отключается. — Ну и пожалуйста, больно надо, — я фыркаю и замолкаю. Повисает пауза. — Чего случилось-то? — Горе у меня, — я трагично проныла ему это в трубку. — Но тебе не скажу, — почему-то мне захотелось поупираться, но этот момент сразу же был отклонён. — Не скажешь? — ехидно спросил он. Я отрицательно хмыкнула. — Понятно. Ну тогда я тебя удивлю: я в курсе, — разочарованный выдох. — А что ты думала? Я знал, что ты не расскажешь сама. — Но откуда ты знаешь? — Связи, о которых тебе, милая моя, знать не надо, — меня, почему-то, задело такое прозвище. — Там все серьёзно? — Ты же все знаешь, у тебя же связи, — съязвила я. — Так, а ну-ка не язвить! — А ты мне кто, чтобы указывать? — Кем я могу тебе быть после того, как ты просила Сергея рассказать обо мне? — вот вспомнил, а. Даже я забыла, а эта зараза помнит. — Ну так что, серьёзно? — Разрыв связки. Правая лодыжка. Конкретно не знаю. — Ясно… Без операции? — Да вроде нет… Только если ухудшится. А это будет по-любому. — Я жду объяснений, — сначала мне хотелось отказаться, но что-то заставило меня рассказать. — Она главная претендентка на первое место. Зная Абрамову, она от такого не откажется. Её, кажись, уже ничего не напугает, — но договорить мне не дали. — Тебе же лучше, нет? Если она не выступит, всмысле. — Нет. Она в первую очередь моя подруга, а только потом соперница. А ты просто эгоист. — Я же тебе лучше делаю… Отключилась. С эгоизмом в своей жизни я ещё не встречалась… Почему все люди оказываются эгоистами? Волков до ужаса непонятен. Он то добрый, жалеющий за бронзу и серебро, то сплошная язва. Я не как не могу понять, в какой момент он «какой» Почему-то это умел делать только Сергей. «— Надо будет попросить у него научить меня» ***** Тройной аксель никак не хотел получаться. Я заезжала на него снова и снова, но каждый раз исполнить чисто не выходило. То не устою, то соскользну, то задену зубцом конька лёд и всё равно упаду. Стали известны числа нашего полёта в Канаду. Мы отправляемся в Оттаву тридцать первого января, а второго февраля уже открытие. Пятнадцатого короткая программа, семнадцатого произвольная. Это личный турнир, а командный раньше. Четвёртого февраля, вроде, короткая, а через день произволка. Седьмого награждения. Больше ничего известно не было. ***** В конце концов с тренировкой было покончено. Мы с Лизой пошли ко мне. — Прикинь, я вчера задачу так и не дорешала, — вдруг сказала Измайлова. — И что сказала Медуза? — «Медуза» — МЕДовенко Усьмина ЗАхаровна. Прозвище закрепилось за ней несколько лет назад, а дети пользуются им все также охотно. — Поставила тройку. Говорит, ещё раз, и она не посмотрит на моё поведение и влепит тройбан за четверть. На это я только хмыкнула. Собрала до конца вещи и пошла провожать Лизу. Гололёда стало меньше благодаря песку. «—Странно это. Снега нет, гололёд есть» Дошли мы быстро. За разговорами даже не заметили. Поговорили, больше всего на травму Абрамовой. Эта тема стала слишком популярной. Измайлова предлагала зайти на чай, но получила отказ. Хотя я могла и зайти, но у меня в планах было дойти до больницы, где лежит Ульяна. Зачем, думаю, понятно. ***** В больнице пахнет хлоркой и спиртом. Вокруг снуют люди в белом, открывают и закрывают такие же белые двери, оголяя вид белых кабинетов. Никогда не любила больницы. Что-то было в них отпугивающее. «Запах смерти» — как-то выразилась Ника. Мне только оставалось подправить, что так чаще всего в морге. На ресепшене я еле получила доступ в палату Ульяны. Врачи пускать меня не хотели, объяснив, что: «К девочке и так ходит мать не переставая, скоро не только женщине успокоительное понадобится, но и ребенку». В палате холодно. Посреди комнатки стоит кровать, на которой лежит Ульяна. Ей, судя по всему, нескучно, потому что она заинтересованно смотрит видео. — Привет, — я решаю подать знак о своём приходе. — Привет, — Абрамова улыбается и откладывает телефон. Дальше идёт непринуждённый разговор. За полчаса я рассказываю ей все, что произошло за день, делюсь личными мыслями об этом и задеваю тему Олимпиады. — Как же я хочу поехать, — Ульяна измученно посмотрела в потолок. — Не хочу лежать здесь, хочу выписаться. — Ты поедешь, но если поправишься. Впереди — неделя и шансы на восстановление есть. Просто использовать их надо грамотно. Ульяна также поделилась большим желанием оказаться в составе командника. Я не стала ей говорить, что этого хотят все. Всего на беседу ушло сорок минут, после чего меня попросили удалиться. Я покидала больницу с щемящим чувством в груди. Мне не давали покоя приближающиеся Олимпийские игры. Вроде, хотелось на них попасть, а вроде и тревожило что-то. Но отказаться уже нельзя. «—Привет тебе, Виталия, от голодных игр»