Мы в секунде от неба

Перед школой Динка заходит в комнату к Ваньке, раз обещала Евгеше, то обязательно нужно поговорить с ним. - Привет! Вань, у меня к тебе дело! Ты же взрослый уже? - Ну, - мальчик чувствует, что такое начало разговора ничего хорошего ему не сулит. - Что, ну? Не ну, а так точно! – Динка шутит, но внутри неё страх не меньше, чем у Ваньки. - Говори, Диня! Ты ж не просто так пришла. - Короче… Сегодня семья одна придёт, ты им очень понравился и они хотят, чтобы у них был такой сын, как ты. Приглядись, не груби сразу, ладно? Евгеша сказала, что они хорошие люди. - А ты? Тебя никто не хочет взять в семью? – Ванька насупился и, кажется, что вот-вот заплачет. - Я уже взрослая, Вань, через год-два у меня самой может семья появиться, - Динка улыбается, вспомнив про Свету. - Хорошо, Диня, я постараюсь, но, если они мне не понравятся, я за себя не отвечаю! - Да ты присмотрись, не руби с плеча! По рукам? – Динка протягивает мальчику открытую ладонь, и он хлопает по ней своей маленькой ручонкой. - По рукам! В школе от Анны Сергеевны Динка узнает, в какой больнице лежит Света, и после уроков идёт прямо туда. Видит, как по ступенькам главного корпуса спускается Светина мама, и девушка решается на разговор с ней. - Лия Давыдовна! Женщина оборачивается на окрик: «А, это ты!» Еле передвигая ноги, доходит до скамеечки в больничном дворе, опускается, тяжело хватая ртом воздух. - Вам плохо? Я сейчас врача позову, я быстро, - Динка собирается бежать за врачом, но женщина останавливает и показывает глазами, чтобы присела рядом. - Там в сумке таблетки, нитроглицерин, достань. Динка роется в сумке. Дрожащими руками достает маленький пузырек и вытряхивает себе на ладонь крошечную таблетку. Лиечка кладет её под язык, постепенно губы розовеют и дыхание выравнивается. - Что со Светой? Не молчите только. Можете ненавидеть меня, только скажите, что с ней. - У Светы острый аппендицит, перитонит, сделали операцию, дренаж поставили, чтобы гадость вся выходила, - Лия Давыдовна тяжело вздыхает. - Я хотела прийти к вам, поговорить, только вы меня и слушать не станете, для вас ведь может быть только чёрное и белое, полутонов не бывает. Так ведь? - Ну, отчего же, выслушаю тебя. Даже приговоренные к смертной казни имеют право на последнее слово. - Вот как, приговорили меня, значит? А Свету тоже? – Диана горько усмехается. Женщина молчит, устало опустив голову. Сейчас ей кажется, что во всем виновата только она сама, что только из-за неё Света оказалась в больнице. Хотя умом, конечно, понимает, что ругань со Светой и аппендицит совершенно не связаны друг с другом, вот такое странное стечение обстоятельств. Жалеет ли она о своих словах, сказанных на эмоциях? Скорее, да, жалеет. Господи, они совсем ещё дети! Взрослые, но такие дети, а она их оттолкнула, не дав даже ничего сказать в своё оправдание. Хотя в чём им оправдываться? В том, что любят? Разве любовь должна оправдываться? Любовь – это счастье, чудо. Некоторые вон так и живут всю жизнь без любви. Все эти мысли за одну секунду проносятся в голове у Лиечки. - Мы любим друг друга, Лия Давыдовна, как бы дико это для вас не звучало. Окончим школу, в институты поступим и, как только исполнится по восемнадцать, поймите, мы все равно будем вместе! У меня квартира родительская осталась, там и станем жить, работать будем. Мы справимся, правда, и от вас нам ничего не нужно. Мне так точно, а Свете разве что, ваша любовь и понимание. - Света в хирургии на третьем этаже, пятая палата. На вот, возьми халат, без него не пустят, - женщина достаёт из сумки белый халат и протягивает Диане. - Спасибо, я верну! – кричит Динка уже на бегу. - Она ведь повеситься хотела, Дина! – Лиечка даже сама не понимает, как у неё это вырывается. Женщина даже уже не плачет, столько выплакала за эти дни, что на целый год вперёд хватило бы. Слова больно бьют Динку в спину, проникают внутрь и стягиваются болезненным узлом где-то в районе солнечного сплетения, заставляя сердце пропускать удары и мешая дышать, она разворачивается и медленно идет назад. - Как? Почему? - Выхода другого не видела. Плохая я мать оказалась. Не смогла её понять. Простите меня, девочки! Просто это так внезапно свалилось, и всё это так противоестественно для меня. Ты иди к ней, она рада будет. Плачет все эти дни. Скажи, что я завтра приду, после работы. - Может всё-таки врача? – Динка беспокоится, потому что выглядит женщина не очень хорошо. - Не нужно, мне уже лучше, ты иди, Диана. Я ещё немного посижу и пойду домой. - Вы только, если нужно будет чего, вы скажите, я сделаю, - Динке очень хочется сейчас поддержать женщину и сделать для неё что-нибудь хорошее, но правильные и нужные слова подобрать очень трудно. - Я телефон тёткин вам оставлю, звоните ей, она мне передаст, - быстро пишет номер на листке и отдаёт Лие Давыдовне. – Я пойду, хорошо? – виновато улыбается. - Да, да, иди, конечно. Света лежит на койке, и её бледно-серое лицо почти сливается с больничной наволочкой на подушке, глаза закрыты, мерное дыхание говорит о том, что девушка спит, из-под одеяла тянутся две трубочки в целлофановый пакет, закреплённый резинкой. Она кажется такой маленькой и беззащитной, как воробышек, что у Динки сжимается сердце. Она присаживается на стоящий рядом стул, смотрит на измученное Светино лицо и одними губами шепчет: «Я не сдам, заяц, я не брошу!» В этот момент Света, как-будто почувствовав чьё-то присутствие или даже услышав шёпот, открывает глаза и удивленно смотрит на Динку. - Динечка, ты откуда здесь? У тебя всё хорошо? Ничего не случилось? – пытается подняться, морщится от боли и опускается на подушку. - Почему ты в школу не приходила? - Не очень хорошо себя чувствовала, - Динке не хочется сейчас говорить правду. - Это из-за меня и мамы? Да? Я знаю, она обидела тебя сильно, а я не вступилась, - Свете так стыдно, что она даже не может глаз поднять на Диану. - Заяц, давай об этом потом. Ты как? Сильно болит? - Немножко, - Света старается быть стойкой и не показать, что ей плохо, не хочет волновать Диану. - Свет, ну, как же так? Как ты вообще могла такое удумать? - В чем же моя вина, Дин? Это же аппендицит. - Я не об этом. Маму твою сейчас видела, и она мне всё рассказала. Света вспыхивает, закрывает глаза руками. Динка убирает её руки, поочерёдно целует ладошки и тонкие, с почти прозрачной кожей, запястья. - Повторяешь мои подвиги, заяц? – Динка показывает руку со шрамом. - Да нет, стараюсь свои шишки набивать! – Света грустно улыбается. - Об этом мы с тобой потом поговорим, когда выздоровеешь. - Не надо, Дин, пожалуйста, давай не будем разговаривать на эту тему. Я понимаю, что чуть было не совершила страшную глупость, ругаю себя за эту слабость, но я правда тогда считала, что так будет всем лучше, – Света замолкает и плачет. - Ну, заяц, не плачь, пожалуйста, если ты сама не захочешь, я не вернусь к этому разговору. И знаешь, что ещё? Я никуда больше не уйду, никогда! – Динка гладит Светины волосы, тыльной стороной ладони утирает слёзы, целует кончик носа. Идиллию прерывает заглянувшая в палату грузная пожилая медсестра. - Сурганова, давай на перевязку! Выпроваживай посетителей, завтра пусть приходят. Динка помогает Свете подняться, накинуть халат, заботливо пододвигает тапочки и провожает её до процедурного кабинета. - Ты приходи ещё, Динечка! Я буду ждать! - Я приду, Свет, обязательно. Она приходит каждый день, читает книжки, стихи, гуляет со Светой по больничному коридору. Рассказывает смешные истории из школьной жизни, и они тихонечко прыскают в кулачки, чтобы не мешать остальным больным. - Динка, мне нельзя столько смеяться, швы разойдутся и меня никогда отсюда не выпишут, - Света старается говорить серьёзно, но вспомнив очередную смешную историю, рассказанную Динкой, снова начинает хохотать, поддерживая простыню, завязанную наподобие послеоперационного пояса на животе. В один из Динкиных приходов Света достает из тумбочки зеркальце и протягивает девушке. - На, возьми, пусть оно будет у тебя, там небо живёт, помнишь? - Зачем оно мне без тебя? Ты же сама говорила, что по небу только вдвоем нужно ходит. Я люблю тебя, Свет! И никогда больше не брошу одну, - притягивает к себе, нежно целует макушку, зарывается носом в волосы, дышит и не может надышаться. Нос начинает неприятно пощипывать, а на глазах появляются непрошеные слёзы. Света в ответ обнимает рукой за шею, шепчет: «Я больше жизни тебя люблю!» Потом достает из тумбочки листок, исписанный красивым мелким почерком, протягивает Диане: «Там стихи мои, здесь уже написала, вот выйду из больницы, музыку напишу, и будут песни». Динка хочет немедленно прочесть, но Света просит: «Не надо здесь, прочти, когда одна будешь». До детского дома Динка не может дотерпеть и прямо в больничном дворе разворачивает Светин листок. (Пороховая? Или просто Мой взгляд? Пока не решила)) Мой взгляд сроднился с гладью стекла, за которым зима из январских туч крошит белый песок. Тревога давит висок. Как много дыма ушло из-под выдохов дней, как хочется к ней. И кто бы дал мне ответ, какой длины стена от нее до меня. Давно изучен каждый штрих, давно изучен каждый шорох. Мой невидимый старик сушит слезы, будто порох. Заменив окно на потолок, зрачок застрял на паутине. Ты не видишь, как на дно идет мое: "Нет, не покинет". На циферблате число стрелки взяло в плен - это предел. День уткнулся в восток на старте и слёг. Вздремнуть бы часок. Но, мысли и слух забыли про сон - ждут в унисон. Слепое окно в своей немоте твердит о тебе. Динке хочется закричать на весь больничный двор: «Светка, нет никакой стены между нами! Нет, и никогда не будет!» Вот второй текст. Вот так нескладно вполголоса Ни о чем не прошу тебя. Только если возможно, немножечко Посиди тихо возле меня. Без приставки к себе "осторожно" И со словом к тебе "нельзя" Я скитаюсь озябшим волчонком В малахитовой зелени дня. Как жаль, что в жизни нет спроса С тех, кто умеет летать. Как жаль, что нету запроса На тех, кто умеет ждать. Ритмичность пульсации вправе Сказать, что нет перемен. Но вряд ли в замочную скважину Увидишь весь мир, как он есть. И сложность не в том, что вы были. А сложность вся в том, что вы есть - Безумье мое и бессилье Рядом с теми, кому буду петь Всю жизнь, а может и больше. И если вдруг спросит мой друг: "Малыш, ты был счастлив?" - Отвечу: "Быть может, И чаще, чем сотни вокруг" Вот так нескладно, вполголоса Иногда себе говорю: Не стоит так часто вторгаться в чужое Сознанье со словом "люблю". Ворон Если б во мне были слезы, из глаз моих шел бы снег. А крылья, да что они могут, когда им не с кем лететь? Мне стать бы твоею луною, но небо окутал дождь…. А дальше я ещё не сочинила, так что от третьей песни одни наброски. Не суди строго, Динечка, мои творения, это строчки из самого моего сердца. Люблю тебя!» Динка аккуратно складывает листок и прячет в свой рюкзачок, стихи ей кажутся просто гениальными, и очень приято то, что они хоть и грустные, но о ней, о Динке. И тихо одними губами шепчет: «Малыш, я тоже счастлива». До середины февраля Света, выписавшись из больницы, находится дома, Динка приносит ей домашние задания, помогает разбираться с новыми темами, вместе пишут ответы на экзаменационные билеты, впереди ведь выпускные экзамены. Анна Сергеевна просит девушек организовать небольшой концерт на последний звонок. Света пишет музыку к своим песням, подбирает скрипичные партии к Дианиным. Диана старается всегда уйти до прихода Лии Давыдовны, лишний раз пересекаться с ней не хочется, хотя женщина, по словам Светы, потеплела и даже просила дочь пригласить Диану в выходной день на обед. Но Динка пока ни в какую не соглашается. Не нужен ей никто кроме Светы. Динка подходит к ней со спины, обнимает под грудью, щекочет дыханьем шею, но большего себе не позволяет. - Динечка, ну что ж ты мучаешь и меня и себя? – Света выворачивается в её руках. - Заяц, ну тебе же нельзя после операции. - Посмотри, уже всё прошло, - задирает футболку, приспускает домашние трико, демонстрирует заживший, но ещё багрового цвета шов. Динка опускается перед ней на колени, одним взглядом: «Можно?» Света кивает. Диана мягко касается губами, даже скорее одним дыханием живота, проводит рукой под резинкой. Задыхается. – Светка, я не могу так больше, я хочу тебя. Тянет за собой на кровать, ложится и осторожно укладывает девушку рядом. Света хочет снять мешающую футболку, потому что хочется быть ближе, хочется кожа к коже, так, чтобы обжигало одним касанием. Динка останавливает: «Я сама хочу тебя раздеть, можно?» Стягивает футболку, осторожно снимает трико, оставляя Свету в одних трусиках. Света так трогательно стесняется, даже руками закрывает лицо, которое становится пунцовым. Диана снимает с себя одежду, остаётся совершенно обнаженной. Сквозь Светины руки целует её лицо, медленно проводит языком по каждому пальчику, спускается ниже по шее, по ложбинке между грудей, обводит влажную дорожку вокруг пупка, невесомо касается шрама. Руки гладят любимое тело, скользят по внутренней стороне бёдер, задевая большим пальцем клитор. Света тяжело дышит, и, запинаясь, просит: «Динечка, я тоже хочу почувствовать тебя там, внутри». - Не сегодня, Светик, мы обязательно…но не сегодня, - Динка боится причинить боль, потому что хорошо помнит, как может быть больно.