Жизнь после.

Они возвращаются домой и жизнь возвращается в привычную колею. Танджиро отправляет Кирии письмо о демоне — вороны погибли во время схватки с Мудзаном, так что ему приходится пользоваться обычной почтой и долго ждать ответа. Письмо от Кирии развеивает последние сомнения: тот всё-таки обнаружил старые книги семьи, выжившие в пожаре, с подтверждением заключения договора между демоном на горе Цукуба и истребителями. Танджиро добавляет имя Имы в свои молитвы к именам своих погибших членов семьи и товарищей. Незаметно наступает зима. Работы становится меньше: только и остается, что рубить дрова, готовить уголь и изредка выходить на охоту. Впервые у них появляется столько свободного времени. Танджиро учит Иноске читать: тот смешно морщит нос и подносит лицо близко-близко к дощечкам со словами, словно так жуки-иероглифы станут понятнее. Кончики его волос щекочут пальцы Танджиро. Камадо дышит через раз и сердится на безымянную женщину-демона за то, что теперь понимает причину своего волнения, за те мысли, которые возникают у него в голове. И он понятия не имеет, как заговорить об этом с Иноске — да и стоит ли. Судя по всему, тот и так всем доволен. Это — в хорошие дни, но бывают и плохие. Обычно, когда он спускается с горы в деревню, чтобы продать угля. Зима навевает на него плохие воспоминания. Он знает, что Иноске способен себя защитить, но каждый раз спешит назад; его душит иррациональный страх вновь увидеть красные пятна крови на белом снегу. Еще в такие дни он тревожится за Незуко. Они обмениваются письмами, и, судя по ним, дела у семьи Агацума идут хорошо, но Танджиро давно её не видел. Последний раз Зеницу и Незуко навещали их еще до осени. — Давай продадим побольше угля, накопим денег и съездим в город, к Незуко и Зеницу? — говорит Танджиро в один вечер за ужином, привычно подавляя внутри себя очередной порыв запустить пальцы в волосы Иноске, еще влажные после недавнего мытья. Их жизнь вдвоем куда более состоятельная, чем была у Танджиро раньше, когда они жили тут семьей: ртов меньше, а работать двое взрослых мужчин могут больше. Однако, чтобы устроить себе такой длинный перерыв без последствий, нужно планировать заранее. Танджиро неловко предлагать Иноске такое: работать усерднее, с утра до ночи, только из-за его желаний — но он правда скучает по Незуко. Вопреки его опасениям, Иноске встречает идею с энтузиазмом: — Спорим, я продам столько угля, что можно будет до весны не работать! «Он что угодно сделает для тебя» — воскрешаются в памяти слова демона и Танджиро неуместно краснеет. В который раз. Они быстро управляются, и через неделю уже собираются в путь. На улице крепкий мороз и, как это повелось у них зимой, Иноске надевает верхнюю одежду Танджиро. Будучи в хорошем расположении духа перед поездкой, он даже соглашается снять маску кабана и не пугать людей — сложив её, правда, в поклажу, чтобы оставить себе возможность в любой момент передумать. Собирает отросшие волосы в высокий хвост, чтобы меньше походить на девчонку. Перед Танджиро очень красивый молодой человек, и это замечает не только он. Люди провожают Иноске взглядами, стайки девушек взрываются взволнованными шепотками, когда он проходит мимо. Танджиро рядом с ним, со своим уродливым ожогом на половину лба и слепым глазом, чувствует себя невидимкой. Это немного нервирует — с удивлением он осознает, что ревнует. Но Иноске прёт через потоки людей напролом, не удостаивая никого вниманием, не встречая ничей взгляд, и крепко сжимая Танджиро за руку, чтобы не потерять в толпе. И странное, неприятное чувство в груди Камадо утихает. Наконец, они достигают дома, о котором Незуко писала в письмах. Стучат в дверь. Им открывает недовольный, очевидно смертельно уставший Зеницу: — Чем могу помо-о-о, — его лицо меняется, принимая выражение удивления и радости, — О-о, ребята! Так здорово, что вы пришли! Проходите скорее! Незуко, — кричит он внутрь дома, — Незуко! Танджиро и Иноске пришли! Несколько неприятных секунд сердце Танджиро точат черви сомнения и тревоги: почему Незуко не выходит к ним? — он почти срывается на бег, ведомый запахом, врывается в комнату: и сразу успокаивается. С Незуко всё в порядке. Она просто очень, очень глубоко беременна. Живот такой огромный, что не нужно быть врачом, чтобы сказать, что там, как минимум, двойня. Зеницу влетает вслед за ним и бросается к своей жене, берёт её ладонь в свои две руки: — Не вставай! Не вставай, милая. Я сейчас принесу сюда чай, — и снова исчезает за дверью. Не смотря на его предостережения, Незуко встаёт — это, очевидно, причиняет ей неудобства; она еле заметно морщится, придерживая себя за поясницу и живот, и идёт к нему. Походка у неё, как у утки, и Танджиро сокращает расстояние между ними сам, чтобы облегчить ей задачу, и аккуратно сжимает в объятьях. У него дрожат губы. — Вот это да, — произносит он, не веря своим глазам, улыбка такая широкая, что, кажется, скоро заболят щёки, — Поздравляю, Незуко! Она смущенно улыбается и неловко, но нежно обнимает его в ответ. Он помогает ей снова сесть. Танджиро немного обидно, что она не написала ему об этом в письмах, но он понимает. Их мама тоже никому не говорила, пока её особое положение не становилось заметно и очевидно само собой — в соответствии с их верой. Зеницу приносит поднос с кружками чая. Иноске, которого он припряг по дороге, несёт угощения и уже что-то жуёт. Танджиро счастлив. Они гостят три недели — почти месяц, и гораздо больше того времени, насколько планировали оставаться. Танджиро порывается задержаться с Незуко, чтобы помогать с детьми, но та смеется и отмахивается. Говорит, Зеницу помогает за троих. — …Но ты не думал о том, чтобы переехать в город? — спрашивает как-то она, — Я понимаю, там память, но… Работы тут больше, платят лучше, детей поднимать проще. Мы, опять же, будем рядом. В голове Танджиро — десятки за и десятки против. Но вместо того, чтобы обдумывать их сейчас, он цепляется за удобный предлог, раз представился случай об этом заговорить, и они как раз наедине: — Насчет детей… Незуко, слушай, — вдох-выдох, — Что, если… Что ты скажешь, если я… Если мы с Иноске будем жить вместе? В смысле, и дальше. В смысле, всю жизнь. Внутри клубится неожиданно сильный страх быть отвергнутым сестрой. Он заставляет себя поднять на неё взгляд и видит выражение глубокой озадаченности на её красивом лице, и уже готовится к худшему, когда Незуко, наконец, улыбается, ерошит ему волосы ласковой рукой: — Скажу, что ты в любом случае — мой любимый брат. Танджиро выдыхает, только сейчас понимая, что всё это время не дышал. Он чувствует облегчение. Где-то в нескольких комнатах от них шокированный Зеницу роняет графин с водой, не веря своему чуткому слуху. Безупречная реакция Иноске позволяет подхватить посудину у самого пола, не позволив керамике разлететься на мелкие осколки — только вода немного расплескивается. Хашибира поднимает наверх взгляд, полный недоумения, и хмурится еще сильнее, обнаружив на губах Зеницу странную, нервную ухмылку. *** Танджиро не подозревает ничего неладного, пока они возвращаются домой, пока разбирают вещи, пока готовят ужин, пока купаются. Но что-то точно не так, потому что когда они ложатся спать, Иноске, вместо того чтобы, как обычно, мгновенно отрубиться и засопеть, нависает над Танджиро, оперев руки о футон по разные стороны от его головы. Глаза Иноске сияют каким-то странным, лихорадочным блеском, которого Танджиро никогда раньше не видел. Камадо глухо сглатывает. Он не успевает спросить, что происходит. Его опережает Иноске со странным вопросом: — Ты же говорил, мы — семья, верно? Танджиро неуверенно кивает, не понимая, к чему тот клонит. И задыхается от удивления, когда Иноске опускает лицо, чтобы поймать его губы своими. Шок заслоняет собой всё — он не чувствует ни встревоженности, ни радости, ни возбуждения, ни возмущения — слишком выбит из колеи. Мозг отказывается такое обрабатывать. Он и предложить Иноске такое не смел, а тот… Сам… Танджиро упирается руками в чужие плечи и отпихивает Иноске от себя, игнорируя стук собственного сердца. — Что ты… — Зеницу сказал, что так делают, когда живут вместе семьёй. Вот гад! Соврал?! — Не соврал, — выпаливает Камадо; чувствует, что ответить Иноске сейчас гораздо важнее чем думать о проделках Агацумы и о том, откуда тот вообще узнал. — Тогда почему ты от меня это скрывал? — взгляд Иноске пытливый, недоверчивый и почти злой, — Ты не хочешь?.. — Я не скрывал, — облекать в слова весь рой мыслей в голове чудовищно сложно, но Танджиро старается, — Я хочу. — Тогда почему ты, — кулак врезается в пол рядом с его головой, лицо напротив перекошено эмоцией, которую Камадо не может распознать, — Отталкиваешь меня? Танджиро вдруг понимает, что Иноске еще тяжелее, чем ему самому. Что тот еще больше запутался в своих чувствах и в том, как надо — и распутывать такие клубки он совсем не привык. Но он очень старается. Камадо заставляет себя успокаивающе улыбнуться, невесомо касается чужого плеча: — Я не отталкиваю, — произносит он почти шёпотом, — Я просто был очень удивлён. В хорошем смысле. Иди сюда, Иноске. И, вопреки своим словам, сам приподнимается на локте, чтобы вернуть поцелуй. Хашибира рвано выдыхает, отвечает порывисто — в этом ответе сплетаются отчаяние, страх потери и тревога. Танджиро гладит Иноске по дрожащей спине, успокаивая — он здесь; он рядом; он разделяет это чувство, — и не замечая, как колотит его самого. Постепенно, Иноске успокаивается в его руках. Поцелуй становится медленным и тягучим. Должно быть, они целуются неумело — но Танджиро не с чем сравнивать, и ему нравится. Иноске отрывается от его губ; бездумно и мокро тычется ему в щеки, шею, нос, в слепой глаз, не обращая никакого внимания на старую рану — это немного щекотно, но больше приятно, и Танджиро покрепче сжимает чужое тело в объятьях, притягивая Иноске вплотную. Напряжение копится комом внизу живота — знакомое чувство, часто посещавшее Танджиро и раньше, обычно во время их общих тренировок. Тогда он списывал это на повышение давления или что-то вроде — вот ведь слепой идиот. Только вот что с этим делать он не понимает и сейчас. Танджиро и об отношениях с женщинами знал в очень общих чертах. Иноске тоже слабо представляет, что делает, но он полон жажды действия, и это работает. Он шарит руками по телу Танджиро через пижамную одежду — в обычной ситуации такие прикосновения мозолистых, грубых рук скорее были бы слегка болезненными, но сейчас кровь бурлит, почти как во время схватки, и боли нет; вместо неё нервные импульсы посылают по позвоночнику что-то, подстегивающее истому, заставляющее неровно хватать воздух. Хочется быть еще ближе — и Камадо, отстраняясь на секунду, стаскивает через голову пижамную рубашку и, не думая, извивается, ногами помогая себе стащить штаны и пнуть их куда-то за пределы футона. Собственная нагота не смущает — его сознание слишком занято первобытным, неискушенным восторгом от касания разгоряченной кожи к чужой такой же. Затем его напряженный член касается чужого пресса и Танджиро замирает, не замечая, что Иноске прерывает движение тоже. Опускает взгляд вниз. В полутьме угадываются нечеткие очертания их общего возбуждения. Облизывает пересохшие губы. В голове — ни одной цельной мысли. Что он… Что ему с этим делать? Иноске реагирует первым, медленно тянет руку — Танджиро резко вдыхает полную грудь воздуха, но перед глазами всё равно мутнеет. Да. Прикосновение — это то, что нужно. Наконец-то к нему приходит уверенность, что они справятся. Да, они ничего не знают, да, им не у кого спросить, но у них есть время и готовность разобраться во всём самостоятельно. Он кладёт руку на чужой член в ответ, и не может оторвать взгляда от лица Иноске. Он так красив в слабом лунном свете, с этим полубезумным, разгоряченным выражением лица. Танджиро снова тянется его поцеловать, получается не так как раньше, — глубже и влажнее, — но он совсем не против. По своему желанию потереться о руку Иноске он угадывает, что стоит обхватить чужой член ладонью и, когда в его руку толкаются, рвано выдыхает. Что-то особенное и неповторимое есть в том, чтобы видеть, как плавится Иноске в его руках, под его поцелуями. Он так жаден до каждого прикосновения Танджиро, так тянется ему навстречу — это завораживает настолько, что собственное удовольствие отходит на второй план. Камадо оставляет долгие поцелуи на всех участках чужого тела, до которых может дотянуться — щеки, ключицы, шея, плечи, — не прекращает двигать рукой и так тонет в наблюдении за чужими реакциями, что собственный оргазм застаёт его врасплох. Он ошарашенно замирает, ощущая мерные сокращения мышц, рассылающие сладкие нервные импульсы по всему телу. Иноске накрывает его расслабившуюся ладонь на своём члене рукой, чтобы сжать крепче, упирается лбом ему в плечо, заполошно, рвано толкаясь последние несколько раз, и заканчивает тоже. Они тяжело дышат. Танджиро подтаскивает Иноске к себе под бок, крепко прижимая его здоровой рукой. Абсолютно счастливая, немного дурацкая улыбка лезет ему на лицо, а он не может и не хочет её убрать. Он чувствует слабый поцелуй куда-то в верхнюю мышцу груди, чуть ниже ключицы, и целует Иноске в лоб в ответ. Тот немного ворочается, устраиваясь поудобнее, но не отползает, хоть после всего им жарко. Танджиро думает, что ему наверняка прилетит по носу, когда Иноске как обычно развалится во сне. И что завтра нужно будет сдвинуть их футоны, чтобы не ютиться, как сейчас, на одном. И застирать ткань постельного белья. И завести отдельное полотенце на такой случай. В голове — ни одного сомнения. Только уверенные планы на будущее. Иноске скоро начинает сопеть ему в плечо, сперма — подсыхать на животе, стягивая кожу неприятной пленкой. Камадо привстаёт, чтобы наскоро вытереть их нижним краем одеяла, который потом можно будет отодвинуть в сторону, чтобы не чувствовать мокрое — вставать, чтобы взять другую ткань, он не хочет, чтобы не повредить сон Иноске. И тоже позволяет себе заснуть.