Жизнь после.

Очень, очень давно, когда я еще была человеком, одна женщина принесла в мир ребенка. Эта женщина была слишком бедна, чтобы заплатить повитухе, и слишком стыдилась своего положения — ребенка она понесла вне брака — чтобы попросить помощи. Возможно, поэтому роды она не пережила. Но ребенок выжил. Девочка. Она была такой крошечной, кажется, даже недоношенной. Однако, никто из односельчан не захотел заботиться о чужом ублюдке. Я их не виню: год тогда выдался засушливый, урожай риса был слаб, и зима обещала быть голодной. Предполагалось, что младенца отнесут в монастырь. И я поняла, что не могу этого допустить. Я сама была сирота и монастырская воспитанница, я знала, что такие маленькие там редко выживают. Мне не стоило брать её себе: я была совсем молода, и себя-то с трудом прокармливала, мне стоило искать мужа — с чужим ребенком на руках, это делалось почти невозможным. Но я её взяла. Назвала её… Вот ведь. Своё имя не помню, а её — помню. Я назвала её Има. «Подарок». Я знала, что мне будет тяжело. Я не боялась работы. Однако, реальность оказалась хуже ожиданий. Я попалась на глаза Мудзану, и ему показалось хорошей идеей обратить меня в демона. Полагаю, ему было интересно, сожру ли я своего ребенка… своего ребенка-маречи. Что ты морщишься? Брось. Это история с хорошим концом. Я не тронула Иму. Полагаю, я разорвала людей, работавших со мной на полях, в попытке заглушить её манящий запах… Сложно сказать, скольких. Воспоминания новообращенного демона такие нечеткие. Мудзан не вмешивался, ожидая конца представления — и тут он ошибся. Ведь когда я напилась крови, оказалось, что моя демоническая магия очень хорошо подходит для того, чтобы суметь от него скрыться. Вместе с Имой. Я сбежала от всех, и растила Иму одна. Кроме изнуряющего голода, это было даже проще, чем будучи человеком. Изредка я приближалась к людям, чтобы выкрасть необходимых для ребенка вещей, или когда чувствовала, что без еды еще чуть-чуть — и впаду в бешенство. Она росла замечательным ребенком. Таким умным, талантливым. Я постаралась выучить её всему, что знала сама, но в какой-то момент она стала молодой девушкой, и я поняла, что не могу больше её держать у себя. Я дала ей всё, что могла — припасы, деньги, напутствия — и отпустила её к людям. Через несколько лет она вернулась ко мне. Взрослая, высокая, заматеревшая — и с клинком, способным убивать демонов. Что, опять грустно? Говорю же, это хорошая история. Ничего она мне не сделала — она же была моей дочерью. Не родной, но самой настоящей. Она рассказала о демонах, подконтрольных Мудзану — вынужденных жить совсем не так, как жила я. И о гениальном человеке, который научил её дышать. О? Ты о нём знаешь? Впрочем, неудивительно. Он был легендарен. Если ты найдешь о нем записи в человеческих книгах, то, возможно, ты найдешь там и Иму — его талантливую ученицу, основавшую дыхание ветра. Столп? Тогда не было такого понятия, но, если бы было, наверняка она бы им стала. Но искусство владения мечом — не самое важное, за что тебе стоило бы запомнить её имя. Има была настоящей костью в горле у Мудзана. Она нашла способ — в меру своих сил — испортить ему ближайшие столетия. Потому что она первой нашла голубые паучьи лилии. Цветы, из которых однажды было приготовлено лекарство, способное сделать из человека демона. Цветы, с которыми он больше не боялся бы солнца. Оглянись. Видишь? Это единственное место — не скажу за весь мир, но в Японии — где паучьи лилии вырастают голубыми. Можно было бы отравить здесь землю, но прошли бы десятки лет, земля бы восстановилась, ветер принес бы семена и лилии выросли бы снова. Можно было бы охранять гору силами истребителей демонов — но люди так легко ломаются, и их память так недолговечна. Има попросила меня, и у неё получилось. Вот она, состарилась, умерла и лежит здесь в могиле. И вот я — как и сотни лет назад, продолжаю охранять голубые паучьи лилии, чтобы демоническое лекарство никогда не было воссоздано вновь. Кормлюсь людьми, которым бы и так грозила смертная казнь за их преступления. Жаль, что клан Убуяшики потерял об этом память: должно быть, они давно не перечитывали свои старые книги. Так что, Танджиро Камадо? Убьешь меня? Танджиро выдыхает и возвращает клинок в ножны. Всё оказывается слишком запутанно, чтобы принимать поспешные решения. Ему следует написать Кирии о том, что он здесь узнал. От демона пахнет печалью, решимостью и голодом. Сколько сотен лет она живёт так, не наедаясь досыта, потеряв единственного близкого человека? Кажется, она и правда позволила бы себя убить, реши он иначе. — Жалеешь меня? — хитрый проницательный прищур. — Я свяжусь с главой клана Убуяшики насчет этого, — озвучивает он своё решение вместо ответа на вопрос, — Но ты должна пообещать, что ни один человек больше не погибнет. — Не жалеешь, — с деланным сожалением фыркает она и ведёт плечом, — Как пожелаешь. Согласие слетает с её губ подозрительно легко, но не пахнет ложью. Что ж, тогда они могут возвращаться домой. — Можешь вернуть меня к Иноске? — Тот мальчик в маске вепря, с которым ты пришёл? — уточняет демон; Танджиро кивает, подтверждая её слова, — Такой забавный. За всё то время, что ты здесь, ни секунды не передохнул. Всё грозится, — на короткую секунду она закусывает губу, припоминая, — «Из-под земли достанет своего глупого Танджиро, даже если для этого придется снести весь лес», — и тут же резко сереет лицом, бормочет быстро и шокировано, — О Господи, он же правда выкорчевывает деревья. Она совершает еле заметное движение кистью руки и в следующее мгновенье на поляну врывается Иноске с обнаженными клинками. Лазурные лепестки цветов взметаются в небо в месте, где заканчивается его прыжок. Моментально оценив расположение, он отпрыгивает к Танджиро, цепляет один из клинков за пояс, чтобы освободить руку и сгрести его хаори в кулак. Запоздало Танджиро осознает: это чтобы их не разделило сразу же снова. Иноске направляет клинок на демона, но быстро осознав, что боя на поляне нет, замирает. Пахнет озадаченностью, затем — раздражением. Хватка на хаори только усиливается. — Эй, эй! Только не говори мне, — выдыхает он так сильно, что, кажется, пар валит из носа маски кабана, — Что ты опять нашел хорошего демона. Иноске пахнет примерно как тогда, на крушении бесконечного поезда, когда Танджиро просил спасти из-под обломков серьезно ранившего его человека. — Но это правда хороший демон, — только и говорит Камадо упрямо. И так же, как тогда, Иноске смиряет свой нрав. Пахнет негодованием, внутренним протестом, но опускает клинок. Демон улыбается. — Прошу, примите моё гостеприимство. Уже ночь. Не стоит ночевать под открытым небом. Танджиро собирается отказаться — он привык к тому, что иногда приходится спать на улице, и он хотел бы поскорее убраться отсюда — но его сбивает с толку, когда пространство снова меняется, и перед ними выскакивает низенький дом. Демон отворяет дверь и заходит первой, её голос доносится изнутри: — Когда-то я построила этот дом для Имы… Не то, чтобы в этом была необходимость, но я хотела, чтобы она научилась жить, как человек. Теперь я изредка привожу к нему усталых путников. Ну же, заходите. Накормлю вас рисом с вяленым мясом. Танджиро напрягается: что, если это ловушка? Что, если демон притворяется радушной хозяйкой, заманивает путников в дом и пожирает их там? Тогда они просто обязаны в неё попасться. Иноске, видимо, думает о том же самом, потому что сразу подается вперед, заходя внутрь: — Показывай, что тут у тебя, страшилище. Демон только хохочет. И, кажется, совсем не возражает, пока они обнюхивают каждую половицу в доме, только хлопочет на кухне. Дом оказывается небольшим, и вправду очевидно рукотворным. Материалы, из которых сделаны предметы обихода — дерево и камень. Из ткани — только пара свернутых футонов. Совсем ничего металлического. Вещи, однако, добротные: дерево — зашкуренное, камень — гладкий. Заметно, что у демона было действительно много свободного времени. В доме условно чисто — без пыли и грязи, но с множеством запахов. Видимо, у демона не было моющего средства, чтобы вытравить их. Пахнет лесом, совсем немного — бывшими постояльцами. Тонкий запах крови пробивается только с кухни и обладает той особенной нотой, свойственной крови диких животных. Похоже, демон и впрямь обедает в другом месте. Когда они заканчивают, из кухни уже распространяются ароматные запахи, и отказываться от ужина становится совсем глупо. Еда простая, странная, но вкусная. Тоже адаптированная под лесную жизнь. В онигири начинка из вяленого мяса диких животных, а соус на данго почему-то отдаёт лесными ягодами. Потом демон пододвигает к нему тарелку с ростками аралии — его любимой едой — и сердце Танджиро окончательно тает. Почему он так предубежден? Только потому, что она — демон? Он не может знать, насколько на самом деле правдив её рассказ, но то, как женщина использует своё могущество и бессмертие, говорит само за себя. Он решает дать ей шанс. Демон, конечно, не ест, только смотрит, как едят они, и с очень довольным лицом. Танджиро наклоняется к Иноске: — Я думаю, мы можем остаться здесь на ночь. Иноске возмущенно мычит с набитым ртом и, так как обе руки его заняты едой, пинает Камадо ногой. — Всё будет хорошо, — поспешно пытается убедить он друга, но Иноске, наконец, проглатывает, и ворчит в ответ. — Гонпачиро! И зачем тебе это сдалось? Снова коверкает его имя. В последнее время Иноске делает так, только когда ну очень недоволен. Демон делает вид, что не слышит их препирательств, хотя это, конечно, неправда: на тесной кухне она слышала бы их, даже если бы они шептали, — и помалкивает. В конце концов, они договариваются на том, что останутся, но будут спать по очереди. Иноске, доев, уходит в спальню, нарочито громко топая, а Танджиро остается с демоном на кухне. Они немного молчат. Потом она пододвигает к нему еще одну кружку чая, говорит: — Можешь тоже пойти спать. Я уйду на ночь, чтобы здесь не пахло демоном. — Но это же твой дом! — протестует Танджиро. Она качает головой. — Конечно, это не мой дом. Это дом Имы. Демонам не нужно жилье. Или сон, или другие человеческие привычки, если уж на то пошло. Она снова пахнет печалью. Замечает его взгляд и хмурится. — Не смотри на меня так. Я рада вам помочь. Вы забавные и добрые люди, и мне нравится с тобой говорить. Это могло бы звучать как комплимент. От женщины, выглядящей очень молодо — как флирт. Но не звучит. Скорее, она напоминает ему маму. Не именно его маму, а в общем. Как бывает обычно у старушек. Когда женщина так долго была матерью, что теперь относится ко всем людям, как к своим подопечным. Танджиро так давно не хватало такого человека: взрослой, опытной женщины, которая могла бы дать ему совет. Шинобу была такой, но Шинобу мертва. И Мицури тоже. Он вздыхает. Заслышав его вздох, она склоняет голову набок, как заинтересованное животное. — Я же вижу, что ты хочешь что-то сказать. Танджиро вздыхает снова. Ему неловко говорить о своих проблемах с почти незнакомой женщиной, но больше и правда не с кем. Он колупает ногтем край стола. — Ничего конкретного. Просто… Иногда есть вещи, о которых странно говорить с людьми вроде Иноске. — Понимаю, — Танджиро кажется, что она и вправду понимает, — Поговори со мной. Я буду рада. В конце концов, что он теряет? Он решается, начиная с безобидного: — Я очень скучаю по сестре. Она недавно вышла замуж, и— Разговор идёт неожиданно легко. Демон слушает его, находит подходящие слова, подливает чай. Они говорят о Незуко, о его опыте старшего брата, потом — об утрате, о погибших столпах, о Канао и о его желании завести семью. Демон удивляется. — У тебя же есть этот твой мальчик-кабан. Неожиданно для себя, Танджиро смущается. — Это же не семья. — Разве? — она долго смотрит на него, потом прячется за улыбкой и качает головой, — Понимаю. Ты вырос в семье из мамы, папы и множества детей. Это то, что ты знаешь. Но семья бывает разной. Иногда семья — это три девочки-сироты из монастыря, поклявшихся друг другу, что всегда будут вместе. Иногда семья — это молодая мать-демон и престарелая дочь-истребительница. А иногда семья — это двое мужчин, которые нужны друг другу. Понимаешь? Танджиро упирается взглядом в ровную поверхность жидкости в своей чашке. Нет, он не понимает. Двое мужчин, живущих вместе? Ерунда какая-то. Так никто не делает. Разве что на старости лет, овдовев, и когда дети по каким-то причинам не могут забрать стариков к себе. Думать о таком неправильно, мучительно стыдно и почему-то приятно. Он мотает головой, отрицая свои мысли: — Нет. Иноске наверняка… — Просто без ума от тебя, — продолжает демон за него, произнеся ровно противоположное тому, что собирался сказать Камадо. Щеки горят, слова застревают в горле, а демон безмятежно продолжает: — Ты не видишь, потому что он не делает ничего из того, как люди обычно выражают любовь. Но его и воспитывали не люди, я права? Подумай: будет ли человек желать поцелуев, если ему никогда не рассказывать, что это — проявление любви? Что есть поцелуй без осознания сакральности процесса? Бестолковая слюнявая возня. Мысль о том, что он может заниматься с Иноске бестолковой слюнявой возней вспыхивает в воображении неожиданно ярким всполохом, ускоряя биение его сердца. Танджиро жмурится: это наверняка от стыда. Так думать о друге неправильно, неправильно, неправильно. Он хочет еще и оглохнуть, чтобы не слышать вкрадчивых слов демона, которые по какой-то непонятной ему причине слишком задевают его: — Но всегда есть что-то общее, что-то, что составляет саму суть любви. Ты можешь не верить мне — незнакомому демону, не верить моему опыту, но посмотри сам. Он что угодно сделает для тебя Это не может быть правдой. Вопреки воле Танджиро, в его голове роятся воспоминания. Из их прошлого охотников на демонов, и тогда, когда Танджиро сам стал демоном, и когда они потом жили вместе… «Сразимся!» … «Я не могу снести ему голову» … «Я наловил нам рыбы, Танджиро!» Могло ли то дружелюбное обожание, беспрестанно исходящее от Иноске в его присутствии, быть… любовью? Из суматохи мыслей его вырывает ласковая, когтистая рука, треплющая ему волосы. Он поднимает взгляд, чтобы встретить нежную улыбку. — Вижу, тебе надо подумать, — звучит умиротворяюще, — Не буду тебе больше докучать. Но на всякий случай, знай: нет ничего плохого в том, чтобы жить не так, как все, а так, как велит тебе сердце. Люди, которые любят тебя, будут любить тебя в любом случае. И она исчезает прежде, чем Танджиро успевает её остановить. Некоторое время после он сидит, допивая холодный чай, и пытается ни о чем не думать. Потом чай кончается, и он сидит еще, просто слушая запахи и звуки леса, проникающие в дом через приоткрытые окна. И только потом идёт будить Иноске — раньше, чем следовало бы. Тот просыпается почти мгновенно, стоит Танджиро едва коснуться его плеча. Резко садится, готовый среагировать на опасность — но опасности нет, и линия его плеч расслабляется. Громко зевает. — Моя смена? Танджиро пожимает плечами. — Ну, демон ушёл. Поэтому мы можем, наверное, просто лечь спать? Несколько секунд Иноске концентрируется на окружении, потом ворчит — не очень довольно, но, кажется, согласно; и плюхается обратно на подушку. Танджиро устраивается на футоне рядом. Невысказанные слова жгут ему горло. Он подползает к краю своего футона — ближе к Иноске — и тихо, нерешительно спрашивает: — Как думаешь, Иноске… — говорить это очень неловко, но он выпаливает, — Мы — семья? — Понятия не имею, о чем ты говоришь, — отвечает Иноске голосом человека, которому мешают спать. Это, очевидно, не сарказм: Иноске и правда не понимает. Танджиро мягко усмехается. Это же Иноске. Чего он ожидал? Танджиро придвигается еще на пару сантиметров ближе и пробует снова: — Ну… Ты будешь жить со мной? Иноске привстает на локтях, чтобы кинуть на него взгляд. — А я что делаю? Танджиро смотрит снизу вверх на его кабанью маску, пытаясь по тону сонного голоса угадать эмоцию, и прячет волнение за неловкой улыбкой. — Вдруг ты… куда-то собираешься. — Никуда не собираюсь, — отрезает Иноске, — Ты будешь спать или нет? Вроде ничего не произошло, но комок теплого счастья разрастается в груди Танджиро до невероятных размеров, поглощая собой и тревогу, и страх, и ощущение неправильности. Он очень хочет обнять Иноске — но не решается, боится, что тот не поймёт, и не хочет портить момент. Хватит с них на сегодня. Может, когда-нибудь потом. У них впереди, получается, еще много времени. Танджиро засыпает со счастливой улыбкой. Они просыпаются ранним утром. Их встречает пение лесных птиц, свежая холодная вода в бочке, чтобы умыться, и вчерашние, но все еще вкусные онигири в таком количестве, что несмотря на прожорливость Иноске хватает еще и на то, чтобы взять с собой в дорогу. Демон не появляется во время их утренних сборов, но стоит им ступить за порог — переносит их сразу к подножью горы, откуда они начинали свой путь, совсем близко к близлежащей деревне. Когда они успевают немного отойти, запах демона вдруг усиливается — Танджиро оборачивается, чтобы обнаружить, что демон всё же вышла их проводить. Она машет им рукой издалека, из тени дерева на кромке леса. Танджиро улыбается и машет ей в ответ. Обычно недружелюбный к незнакомцам Иноске, помедлив, машет тоже. — Она тебе, всё же, понравилась, — это скорее утверждение, чем вопрос. — Хм! Странная девка, — кидает в ответ Иноске, — Хоть не надоедала. Как её зовут? Интересуется чужим именем вместо того, чтобы навесить дурацкую кличку? Точно: понравилась. Однако, к своему стыду, Танджиро осознает, что так и не спросил у демона, как её называть.