Шарф

В целом, это была не самая плохая камера для особо опасных преступников. По крайней мере по стенам не стекала вода, наслаиваясь слизью и плесенью. На кровати лежал не самый протухший матрас. Еду подавали три раза в день. Иногда даже мясо попадалось. Временами Конохамару удивлялся этой заботе. С чего вдруг? После нападения-то на Хокаге? После битвы с ним, когда четверо АНБУ улетели в реанимацию? После того как, устав просить о помощи, сказал, что уйдет в отступники? За такое в прежние времена давно бы казнили по-тихому. Угроза хокаге — угроза деревне. Такое не прощается. Вот только он все еще жив, а значит —… В одиночной камере так много времени. Вся она забита мыслями, воспоминаниями и словами, которые никто не услышит. Конохамару почти приспособился жить на четырех квадратных метрах — три шага вперед, три шага назад, — спать на узкой кровати, прибитой цепями к стене, ходить на ведро, которое меняли раз в два дня. Он почти привык к тому, что его допрашивали с особым пристрастием, били. Что каждый день кололи какую-то дрянь, которая блокировала чакру. Человек в принципе ко многому привыкает, такова его природа. Но две вещи продолжали раздражать его до потери контроля: невозможность снова увидеть солнечный свет и приходы главы секретной службы. Все это время Сай занимался им лично. Если подумать, именно его визиты были хуже всего. Невозмутимый и целеустремленный, он раз за разом пытался выяснить у молчавшего Конохамару причины нападения на главу деревни. И делал это крайне виртуозно. С того самого вечера, когда он пришел в камеру первый раз, пообещав превратить жизнь преступника в ад, и до бесконечности — допрашивал, избивал, угрожал, насмехался. Но ужаснее всего были рассказы о том, как замечательна и прекрасна его семейная жизнь. Как любимая жена провожает его по утрам, как встречает с работы, готовит еду, стирает одежду, как страстно отвечает на его ласки по ночам. Это от главы секретной службы Конохамару узнал, что Ино беременна. От него же узнал, что она прекрасно помнит большую часть прошлого, но сознательно игнорирует все, связанное со своим бывшим напарником. Не потому что скучает, нет. Просто она рада, что наконец-то избавилась от его назойливого внимания. Каждый свой приход Сай старался вывалять чувства Конохамару в густой грязи. В концентрированных помоях. Он пачкал все, до чего дотрагивался своим поганым языком. И однажды пробил броню показного равнодушия. — Как прошла ночь, Сарутоби? Соседи не донимают шумом? — он стоял в углу напротив двери. Дверь оставил открытой, словно издевался. Стоял прямо, не прислоняясь к каменной кладке. Записывал что-то в свой вечный свиток. Молчание в ответ на свои вопросы воспринимал спокойно, поднимал взгляд на оставшегося сидеть на кровати Конохамару, что-то помечал и переходил к следующим вопросам. Он никогда не называл его по имени, только по фамилии. — На питание жалобы есть? Самочувствие в норме? Стул регулярный? Что-то болит? Не слышу, Сарутоби? Их вечера всегда начинались с этой процедуры. И до тех пор, пока Сай не озвучит весь список, он не приступит к сладкому. — Кто тебя нанял для убийства главы деревни скрытого Листа? Как тебя завербовали? Кто вступал с тобой в контакт? Когда ты должен выйти на связь и где? — он спрашивал, не останавливаясь и не ожидая ответа. Конохамару внутренне подобрался к последнему вопросу. За ним всегда следует что-то новенькое. Сай педантично свернул свиток, упаковал его в тубу, отряхнул кисти и сложил их в специальную сумочку, затем все собрал и вынес из камеры, оставил в коридоре у самой двери, прежде чем затворить ее. — Хорошо. С формальностями покончено. Можем поговорить как взрослые. Итак. Он возвращался неторопливо. В тот же угол, в ту же позу, только руки его теперь были свободны. — Значит, ты решил захватить власть в деревне. Не скажу, что это какое-то особенное желание. Если подумать, об этом мечтает куча идиотов, не понимающих, что за высоким титулом стоит гора обязанностей, а реальная власть весьма ограничена. Только этим идиотам хватает ума, оставлять свои мечты мечтами. В его голосе не проскользнула ни одна нота сарказма, презрения или цинизма. Ровный и спокойный, лишенный каких-либо эмоций, этот голос пугал сильнее любого крика. Конохамару прикрыл глаза, пытаясь угадать, каким именно образом продолжится сегодняшний допрос: будет это физическая пытка или все ограничится бесконечными попытками продавить психику. Собственно, Сай отлично умел и то, и другое. — Кстати, я тебе не рассказывал, что хокаге наконец-то определился с датой свадьбы? Решили пожениться осенью. Во второй половине сентябя. Так забавно, что выбранный день — это еще и день рождения моей любимой жены. Он прекрасно знал, что делает. Знал, куда бить. Знал, где кровоточит и не заживает. Эта сволочь знала лучше кого бы то ни было, что Конохамару реагирует только на это. — Хотя вполне возможно, что мы пропустим. Ино может родить в это время. Мы так ждем нашего ребенка, что уже даже имя придумали. Хочешь скажу? Конохамару воротило от одной мысли, что Сай притрагивался к Ино. Скручивало внутри, столо только коснуться мыслью образа целующихся супругов. Представить, как она обнимает его и смотрит своим особенным взглядом, как улыбается ему… — Вижу, тебе совсем неинтересно. Неужели ни капельки? Такой нелюбопытный? Хм… странно. Хотя… Наверное, мне не стоит настаивать. На самом деле, тебе ни к чему знать. Ты же не сможешь подздравить ее с рождением. Ты не станешь дружить с нашей семьей. Ты так и останешься пустым местом. Ведь это твоя привычная роль, правда, Сарутоби? Конохамару старался не выдать того, как сдавливает грудь от этого «пустого места». Подлый Сай бил в самое яблочко. Конохамару ощущал себя именно так. — Что-то мы отошли от главной темы. Так зачем ты набросился на хокаге в тот день? какой замысел преследовал? Свергнуть власть или что-то еще? У Сая получалось раскачивать эмоциональные качели лучше, чем у кого-то еще. И оставаться при этом абсолютно равнодушным. — Помнится, в показаниях пострадавших АНБУ было что-то насчет требования допустить тебя к Ибико Морино. Неужели мы все заблуждаемся и ты на самом деле не на хокаге собирался покуситься, а на потертое креслице нашего незабвенного мастера по пыткам? И зачем тебе это? Глупость, из-за которой Конохамару лишился свободы, будущего и возможности видеть Ино. Безумная мысль, которая привела его утром в кабинет Шестого хокаге. Мысль о том, что Ино все же помнит его. Помнит, несмотря на операцию. Помнит вопреки всему! Она совершенно точно помнит, потому что в тот вечер сама поцеловала его. Потому что… Тот вечер. Когда вечеринка закончилась и все разошлись по своим домам-делам, а Ино стояла одна, кутаясь в свою курточку и пытаясь высмотреть в разбушевавшейся метели кого-то знакомого, Конохамару поддался искушению побыть с ней наедине еще немного. Пройти с ней недолгий путь от кафе напротив академии до ее дома на краю торгового квартала. Говорить с ней, слушать ее голос, смотреть на нее. Она шутила. Не со зла, без попыток обидеть. Просто рассказывала забавные истории из своей жизни и тихо посмеивалась, спрятавшись под его рукой. Она прижималась к нему, пытаясь укрыться от метели, а он… В те мгновения, когда сильно не трезвый и ужасно тоскующий Конохамару пытался справиться с собой, пытался не сорваться в поцелуй, это она сделала первый шаг. Потянулась к его губам, прикоснулась к ним. Точь-в-точь как тогда, в их единственную ночь. Целовала его и целовала. Позволяла прикасаться, тянулась сама. На какое-то время показалось, что перед ним та прежняя Ино. Что прошедшие три месяца — просто страшный сон. Не было никакого замужества с другим мужчиной, стирания памяти, пустого взгляда — ничего не было! Стоя в небольшой нише у закрытого магазина, посреди апрельской вьюги, они были так близки. Конохамару целовал ее, жадно прикасался губами к губам, шее, плечам. Целовал, боясь отпустить даже на секунду. Он так соскучился по ее объятиям, что почти обезумел. Переполненный недоверчивым счастьем, шептал, втирая каждое слово ей в кожу: «моя… моя… ты моя… только моя…» Она не оттолкнула. Не ударила. Не вспомнила о муже. Она отдавалась ему целиком и полностью, словно никто и ничто не стояло между ними. В тот вечер на несколько минут Ино вернулась к нему. Свела с ума несбыточной надеждой и ушла. Испугалась. Исчезла. Он еще долго пытался прийти в себя, до самого рассвета крутил в голове мысли, каждая из которых сводилась к непреодолимому желанию все вернуть. Вернуть Ино. Наивный влюбленный Конохамару! Только такой глупый юнец мог возомнить, что хокаге отменит принятое решение и пересмотрит дело о потеряшке Яманака. Только сумасшедшему могло прийти в голову требовать вернуть все, как было. Требовать… Поначалу Какаши пытался говорить разумно, объяснять, показывал отчеты. Кажется, он верил, что сможет успокоить безудержное сердце. Но в то утро желание Конохамару оказалось слишком сильным. А еще глухим к доводам рассудка. Осознав, что хокаге не собирается ничего менять, он просто набросился на него. А потом и на вмешавшихся АНБУ. Он вымещал свое разочарование на каждом, кто попал под руку. Натворил такое, что угодил за решетку. Любовь превращает человека в безумца. Конохамару ничего не мог с собой поделать. Сай знал. Он знал обо всем. О том, что было с Ино до стирания. Что было в ночь перед. И о том, что произошло после вечеринки тоже. Он сам зачитывал Конохамару отчеты с подробным описанием произошедшего в кабинете хокаге — слишком живо для не имеющего эмоций. Несколько раз приносил почитать заключение Ибики Морино о блуждающих флешбеках, которые поднимаются из глубины подсознания, но не оседают в долговременной памяти, растоворяясь в краткосрочной. Он знал про то, что Ино целовалась с Конохамару, знал, что они были в его квартире наедине. Этот ублюдок прекрасно знал обо всем и продолжал делать вид, что все в порядке. Что дело касается исключительно покушения на главу деревни. Что поведение Ино не более чем смазанный отпечаток воспоминания, о котором она уже и сама не помнит. В любом случае вся вина лежала на Конохамару, который не смог сдержаться. В ту ночь Конохамару кричал, пока не охрип. Бросался на своего мучителя, пока не обессилел. Сай не звал подмогу, спокойно ожидая, когда едва живой пленник свалится на пол. В ту ночь, лежа на захарканных собственной кровью камнях, Конохамару молил о смерти любого бога из существующих или придуманных людьми. От тоски и бессилия накатывала такая боль, что было трудно дышать. В ту ночь он вспоминал Ино. Как она жила в аду, из которого не было выхода. Как топила свою слабость в бутылке. Как держалась на людях, когда видела Шикамару вместе с Темари. Как пыталась жить дальше. «И как только ты справлялась со всем этим?» Он влюблялся в нее все сильнее и сильнее. Рвался сердцем вслед воспоминаниям, представлял, как они могли быть счастливы. Придумывал диалоги обо всем на свете. Погружался в иллюзию, подменяя ею реальность. И наконец-то в полной мере осознал ее слова. «Ты думаешь, у тебя была семья, друзья, любимый человек, а на самом деле ничего этого не было никогда. И твоя прекрасная жизнь — просто иллюзия. Ты просто никто». Может быть, если бы он не увидел ее так скоро, чувства не вспыхнули и глупости не совершились. Ему стоило избегать встречи с ней подольше. Три месяца оказались недостаточным сроком. Нужно было уйти на три года. Или на десять. Тогда время залечило бы его раны. Тогда время обесцветило бы ее образ. И любовь стала просто тихой грустью. Глядя в темный угол камеры, где в полумраке выделялся неровный камень, Конохамару думал лишь о том, что совершенно зря пошел на вечеринку. Он так глупо не рассчитал свои силы, самонадеянно решив, что справится. Сможет сидеть рядом с ней, сходить с ума и не хотеть прикоснуться. Сможет смотреть на нее и Сая и не ревновать. Сможет делать вид, что все в прошлом. Их встреча накануне, на безлюдной улице, заставила поверить, что у него найдутся силы противостоять своей непреодолимой потребности быть вместе с ней. За стенкой, в соседней камере, зашевелились безумные братья, вырезавшие целую деревню и ожидающие смертного приговора. Раз они проснулись — значит скоро нагрянут в гости. В отношении этих двоих Сай проявлял небывалую забывчивость — оставлял раз за разом решетку в их камеру открытой. Конохамару с досадой подумал о том, как здорово было бы разметать их жирные туши расенганом. Но блокатор чакры действовал безотказно. У него не было ни одного шанса победить в этой битве. Последние дни он даже не пытался. Лежал на кровати, прикрывал голову руками, пока держался в сознании, молчал. Вспоминал. В тот вечер ему приходилось постоянно напоминать себе, что она не знает о его чувствах. Что она сама выбрала другого. Приходилось сдерживать себя и не залипать взглядом на ней всякий раз, как слышал ее голос. И поначалу у него все получалось. Он умудрялся болтать с Наруто, смеяться над шутками Кибы, отвечать на вопросы сидевшей напротив Тен-Тен и чокаться запотевшей стопкой с Ли. Это было так просто. Так обманчиво легко. Все изменилось, когда пришлось сесть рядом с Ино. Когда Сай неприкрыто заявил на нее свои права. Конохамару не был готов к такому. Он не представлял, что может так злиться и ненавидеть. Ино без конца задевала его рукой. То пальчиками, то локтем. Иногда, когда она вставала, чтобы перебросить фант или растормошить кого-то, то садилась совсем рядом. Грела своим бедром. Окутывала запахом. В такие минуты Конохамару почти все время молчал, закрыв глаза и сжав кулаки под столом. Он безумно хотел прикоснуться. Хотел положить ладонь ей на коленку. Хотел посмотреть открыто и улыбнуться в ее смеющиеся глаза. Хотел целовать ее… всю… А она словно не замечала его. Ино не помнила его как напарника. Не помнила, как хорошего знакомого. Не помнила, как любовника. Она просто знала его, как внука Третьего хокаге. И выказывала ему немного уважения в связи с. Она ни разу за весь вечер не посмотрела на него как-то особенно. В тот момент, когда выпал его фант, когда она приказала поцеловать другую… В камере было темно большую часть времени. Темно и пусто. Когда уходил Сай, когда охранники и безумные братья ложились отдыхать, когда засыпали даже мыши, Конохамару отпускал тормоза. Снова и снова крутил в голове сладкие моменты той нечаянной близости. Ее губы были такими горячими, когда она прикоснулась к его шее. Она не сдерживалась, целуя его снова и снова. Ее тело было таким мягким и податливым. Она словно пыталась слиться с ним, изгибаясь и становясь все ближе. Ее глаза… она так смотрела на него, так искала его взгляд… Когда он стянул с себя водолазку, оставшись в одних брюках, ее глаза заблестели. Она легко улыбнулась и провела ладонями по его груди. В их единственную ночь Ино много раз гладила его, потирая между пальцев чувствительные соски, и теперь сделала это снова. Она казалась напуганной и голодной одновременно. Она была нужна ему как воздух. Нужна. Он вряд ли представлял, как сильно соскучился по ней, пока их губы не соприкоснулись. Оставшись наедине с собой в густой тьме предутренних часов, Конохамару представлял, что случилось бы, если бы он смог удержать ее в тот момент. Если бы только он не растерялся. Однообразные дни сменялись ночами. Допросы побоями. Отчаяние надеждой. День за днем Конохамару ждал решения своей судьбы, мучимый неизвестностью. Каждый день он начинал и заканчивал обещанием самому себе — выйти на свободу и все исправить. Клялся всеми богами, что в этот раз будет бороться. Пойдет против всего мира, если потребуется. Больше не будет жалким трусом. Время утекало сквозь пальцы. Месяц, два, три? Он давно потерялся в счете. Поначалу еще пытался отмечать короткими царапками на стене проведенные в застенках дни, но давно сбился и бросил. Так и остались восемнадцать палочек стоять неровным частоколом прямо у изголовья кровати. Слушая рассказы Сая, сплевывая кровавые сгустки, сворачиваясь на кровати в комок, Конохамару думал лишь о том, что он должен выжить. Выйти на свободу. И все исправить. А потом, в один из дней, вместо Сая в камеру вошел Шикамару. Он долго стоял на пороге, привыкая к темноте. Прошел, не задев плечом стену, увернулся от болючего угла кровати. Он держал руки в карманах куртки и крутил языком сигарету. Пристально глядя на Конохамару, он очень долго не мог начать разговор. — Куришь? — наконец затянулся и протянул сигарету фильтром вперед. — Нет. Неожиданный и странный визит советника хокаге мог означать многое: принятое решение по смертной казни, объявление амнистии, сделку на особо опасную миссию с потенциальным смертником — да мало ли что. Любой вариант был реален. — Ясно. — Шикамару затянулся еще трижды, прежде чем продолжить. — Вчера на тебя поступило представление от главы секретной службы. Он доложил, что ты ничуть не раскаиваешься в содеянном. Продолжаешь упорствовать. Предлагает казнить тебя. «Неужели смерть?» Конохамару опустил взгляд, ища в темноте привычный абрис неровного камня в углу. Все эти дни он старался не думать об этом варианте, обманывая себя затянувшейся отсрочкой приговора. — И что вы решили? — хотелось сохранить голос спокойным и уверенным, но чертовы связки скрипнули и улетели ввысь. Его вопрос прозвучал тихо и пискляво. — Пока ничего. Хокаге настаивает на твоем помиловании. Но ты же понимаешь, что ему меньше всего нужны проблемы внутри деревни сейчас. Проблемы с неуправляемым ниндзя твоего уровня. Поэтому ты до сих пор здесь. Шикамару сделал два шага и опустился на кровать рядом с Конохамару. От него так вкусно пахло мылом и какой-то выпечкой, что защипало в носу. Давно не мытое тело узника непроизвольно дернулось, отодвигаясь, чтобы не испачкать светлый плащ и отутюженные брюки гостя. Первый раз за все время Конохамару решился попросить о помощи: — Я не доставлю хлопот, если вы поможете мне вернуть Ино. Я буду самым верным псом деревни, соглашусь на любую грязную работу. Без разницы. Только помогите мне все исправить. Она ведь помнит меня. Она все помнит. Что именно толкнуло его на такие откровения — трудно было понять. Возможно, память о том, как сам Шикамару страдал от навязчивого внимания Ино, а может, его явная доброжелательность, ведь за все эти дни Сай ни разу не говорил с ним вот так. По-человечески. — Этого не будет! — голос советника хокаге резко охладел. Смял в руке сигарету и бросил в стену камеры. — Почему? — Конохамару почти не надеялся на ответ. Спросил по инерции, на последних крупинках надежды. — Потому что… — Шикамару резко встал и вернулся к двери в камеру. Он явно собирался уйти, но в последний момент передумал. Стоял, словно решался на что-то. Его следущие слова звучали глупым оправданием, придуманной отговоркой. Но сказанные в порыве они сильно испугали: — Потому что она сойдет с ума, если ей вернуть воспоминания. — Что? — Конохамару запнулся, растеряв все аргументы. Сказанные глухо и тихо слова обрушились всеми смыслами прямо на неготовое сердце. И словно собственного ужаса было недостаточно, Шикамару добавлял: — Думаешь, она просто вспомнит тебя и все? Вы будете жить долго и счастливо и умрете в один день? А куда деть ее брак с Саем? Ее беременность от мужа? Это стереть? Или оставить, чтобы мучилась чувством вины? Может, заодно стереть память у всех ее друзей и знакомых, которые уже полгода привыкают к этой новой жизни, радуясь за воскресшую Ино? Или тебе больше нравится вечно пьяная и угрюмая Яманака, которая изо всех сил гонялась за смертью, потому что никак не могла оставить в покое свою иллюзию из цукуеми? Эти слова были больнее всех ударов и пыток, которые пришлось вынести за прошедшие месяцы. Но даже они не могли сломить его решимость. «Ей можно развестись… мы можем уехать подальше… Я готов всю жизнь любить и заботиться о ней…» Мозг лихорадочно искал опровержения, варианты, способы урегулирования проблем. Все, что угодно, ВСЕ, ЧТО УГОДНО, только бы вернуть ее! Ведь это возможно! Возможно! И тут Шикамару нанес сокрушающий удар: — Хочешь, чтобы ей снова было плохо, только бы тебе было хорошо? Думаешь, что она достойна того, чтобы стать изгоем? Чтобы больше никогда не видеть своих друзей? Ты собираешься забрать у нее все то, что она так любит? Наверное, если бы он воткнул острый длинный нож прямо в сердце и медленно прокрутил его, боль была бы не такая сильная. Конохамару подавился всеми словами, которые собирался сказать. Подавился мечтами и надеждами, сглатывая горчащую слюну. Подавился своим чувством, с силой которого давно перестал справляться. — Нет. Смертная казнь больше не казалась страшной. Перестать жить в мире, где нет возможности быть рядом с любимой женщиной — разве это наказание? Настоящий смертный приговор Конохамару подписал сам себе в ту секунду, как осознал, что не готов рисковать благополучием Ино ради призрачной надежды быть вместе. Шикамару снова сел рядом. Снова закурил, забивая тесную камеру запахом своих сигарет. Он резко сплевывал на пол и молчал. Конохамару смотрел в угол камеры, застыв взглядом на неровном камне. Больше не о чем было думать. Не за что бороться. Ничего не отзывалось в душе. Конохамару поднял руку и утер текущие бесконтрольно слезы. Боль наконец-то пролилась, достигнув своего предела. Шикамару остался рядом, курил сигарету за сигаретой, молчал и не уходил. Он прекрасно слышал, как рвется в рыданиях голос сидящего рядом Конохамару, мальчишки, которого знал с малых лет. Он занимал рот сигаретами, изо всех сил сдерживался, чтобы не ляпнуть ненужное утешение. Никакие слова не смогли бы исправить случившееся. Он как никто понимал, что происходит с Конохамару. — Ты не один такой, — вырвалось нечаянно. Вылетело между затяжками. Запретное. Шикамару замер, прислушиваясь к набирающей обороты тишине. Услышал. Влюбленный глупец — Конохамару никогда не был дураком. — О чем ты? И правда заметил. Шикамару усмехнулся привычно. Затянулся до боли, раскашлялся. Тянул время как мог. Надо же, столько лет молчал, хранил свою тайну и вот — проболтался. — Ты не один любишь ее и не можешь быть с ней. Ты не один обречен жить, наблюдая за ней со стороны. Ты не один такой. — Не понимаю, что ты хочешь сказать? — Конохамару смотрел на него во все глаза. Слова, которые говорил Шикамару определенно имели смысл, но он ускользал, смазанный неожиданностью. Его гость продолжал курить, откинувшись спиной на холодную каменную стену. Он непривычно улыбался, усмехаясь время от времени, и закрывал глаза, выпуская дым. Что-то изменилось в нем. Неуловимо и сильно. Конохамару жадно ждал его слов. — С этим вполне можно жить. Можешь мне поверить. Три дня спустя Конохамару отпустили домой. За эти три дня его отмыли, подлечили, накормили. Перестали колоть блокатор чакры. Заставили написать расписку о неразглашении. Даже одели в новую форму. После визита Шикамару в камеру для особо опасных преступников больше не приходил глава секретной службы. Несколько раз забегали из канцелярии и один раз из АНБУ. Жаркое утреннее солнце середины лета ослепило и заставило замереть посреди тюремного двора. Конохамару смотрел на яркий шар в небе, не обращая внимания на боль в глазах, пока конвоир не подтолкнул его к выходу. Оглянувшись на того, кто был свидетелем его заточения, Конохамару улыбнулся и подмигнул, направляясь к свободе быстрым шагом. Он шел по чисто выметенным улочкам, смотрел на густое разноцветье по обочинам, прислушивался к звукам просыпающейся деревни. Недовольные торговцы открывали лавки, невыспавшиеся студенты торопились на занятия, кто-то неспешно прогуливался по тропинке от тренировочного полигона. Все эти люди жили, справляясь с теми трудностями, которые неизменно приходили в их жизнь. Находили в себе силы и желание не сдаваться. Идти дальше, надеясь на лучшее. В заплечном мешке лежала старая одежда, бутылка воды и документы. Изъятое при аресте оружие не отдали. Его квартира была совсем рядом. Минут пятнадцать пешком. Нужно было зайти туда, взять необходимые вещи, зайти к соседке, чтобы попросить присмотреть за цветами в его отсутствие, выкинуть кое-что. За три месяца изменилась только природа. Ушел холод и снег, повсюду разливалось тепло и зеленели деревья. Дверь в подъезд так и висела на одной петле, придавленная к стенке камнем. На лестнице пахло вареной капустой из квартиры на втором этаже. Коврик перед дверью лежал с загнутым углом. Привычные мелочи, из которых когда-то состояла его жизнь. Конохамару зашел в квартиру, скинул с плеча легкий вещмешок. Разулся и прошел в ванную, чтобы искупаться. В комнате, которая служила ему кабинетом, гостиной и тренажеркой, золотилась пыль. Конохамару упал на диван, вытянул ноги, водрузив их на столик перед собой, откинул голову и попытался расслабиться. С того разговора прошло всего три дня, а казалось, что за плечами целая жизнь. Признание Шикамару оглушило. Его слова что-то сломали в душе. Конохамару потерял всякую способность чувствовать. Цукуеми. Оказалось, что иллюзией Шикамару была Ино. Влюбленный в нее с юности, он мечтал о том, как будет жить вместе с ней, как построит дом, вырастит детей. Как будет любить ее до конца своих дней. Он мечтал об этом так же, как и сама Ино. Но у казекаге на его судьбу были свои планы. Политический союз с песчаной принцессой принес бы много пользы ослабленной после войны деревне. Шикамару пришлось пожертвовать личным счастьем ради мира и спокойствия всех жителей Конохи. Он любил ее. Ино всегда знала это. Она всегда была права. Даже когда все смеялись, презирали, упрекали. Она одна была права. Ее сердце продолжало любить Шикамару, несмотря ни на что. Дрема медленно окутывала все еще слабого и больного Конохамару, когда странный звук выдернул его обратно в реальность. В спальне кто-то был. Кто-то, под чьим весом скрипнула кровать. Ловкий и быстрый, Конохамару в две секунды пересек гостиную и остановился в дверях. На его кровати спал человек. Женщина с длинными светлыми волосами. Она лежала чуть поперек, положив между ног подушку, одна рука ее свешивалась и кончики пальцев касались пола. Другая рука лежала на округлившемся животике. Она сладко спала, несмотря на слепящее утреннее солнце, зарывшееся в ее волосах. На ней была надета его футболка, одна из старых — с растянутым воротом и дырочками от частых стирок. Конохамару отступил на два шага, развернулся и вышел из квартиры. В его кровати спала Ино. Но это больше не имело значения. И никогда не будет иметь.