J

Пятнадцать минут тридцать одна секунда... Пятнадцать минут тридцать две... Пятнадцать минут тридцать три... Надо же, а мне казалось, что моя очередная (девятнадцатая, кажется, по счёту) докторша такая вся из себя пунктуальная. Ага, щас. Англиские сэры нервно в сторонке от нашей пунктуальности бамбук курят. Пятнадцать минут тридцать пять... Пятнадцать минут тридцать шесть... Да где тебя носит, чёрт возьми?! Разгильдяйка безответственная!... А если у меня, скажем, спина зачешется, мне что, самому снимать рубашку придётся, чтобы зуд унять?! Пятнадцать минут тридцать восемь... Ну вот, накаркал. Зачесалась. Пятнадцать минут сорок... Пятнадцать минут сорок одна... Всё! Жду ещё двадцать секунд – и выбираюсь из этой долбаной рубашки! Пятнадцать минут сорок четыре... Нет, объясните мне, ну какой находящийся в своём уме человек будет заставлять меня – МЕНЯ! – ждать?! По крайней мере они должны так считать. Пусть боятся. Страх это хорошо. Так легче их контролировать. Вести игры по своим правилам. Я очень надеюсь, что персонал в моём всеми фибрами души обожаемом «Аркхэме», а точнее – всего лишь одна мисс Квинзель-Швинзель окажется вменяемый хотя бы настолько, чтобы прийти на мой сеанс прямо сейчас. Пятнадцать минут сорок шесть... Вот сейчас... Сейчас... Почему её нет? Почему меня это так нервирует? Нет? – я кинул чуть ли не умоляющий взгляд на дверь. – Что ж... По крайней мере, у меня есть точное подтверждение того, что надежда умирает последней. Моя, вот, только что откинулась. Жаль, очень жаль. Я уж обнадежился. Спина чешется. Пятнадцать минут сорок семь... А, ну их всех, развязываюсь!.. Нет, нет-нет-нет, тогда моя милая докторша вызовет охрану и мне придется скучать вплоть до следующего сеанса, а это целые сутки в этой больничной сырой серости и кое-где серой сырости. Некоторым последнее, правда, очень даже по душе. Пятнадцать минут сорок девять... Да сколько ж можно, у меня уже всё, что можно, затекло, и что нельзя – тоже! Развязываюсь на раз, два... Ага, развязываюсь, конечно, и по закону подлости заходит она – пугается – вызывает охрану – охрана укладывает меня мордой в пол (потому что это – не «моя» охрана, завербовать абсолютно всех невозможно физически) – и прости-прощай, душечка, до следующего сеанса. И скука ещё на сутки мне мною же обеспечена. Ещё, небось, и успокоительное вколят. Так-то будут правы, с их точки зрения, но кому от этого легче? Точно не мне. Пятнадцать минут пятьдесят одна... Не-ет, мне такой вариант развития событий нафиг не нужен – я сойду с ума со скуки. Сейчас самое печальное для меня то, что для побега было ещё ранова-то. Мне тут ещё по крайней мере две недели куковать, ожидая, пока очередные ранения заживут. Такая вот печальная истина: я – тоже, как ни странно, человек и мне тоже периодически бывает нужна медицинская помощь. И, да: именно в нашей «дурке» её оказывают всесторонне, относительно «на уровне» и – что не менее для меня важно – совершенно бесплатно. Не буду ж я, в конце концов, сам себе вырезать аппендицит, я ж не какой-нибудь там русский полярник. Пятнадцать минут пятьдесят три... А мне в позе буквы «зю», между прочем, ещё около часа на сеансе с моей милой докторшей сидеть. Пятнадцать минут пятьдесят четыре... Как же всё бесит!... Пятнадцать минут пятьдесят пять... Вторым плюсом моего времяпрепровождения здесь была возможность отдохнуть от моей так называемой банды, в которую, несмотря на все мои старания по отбору кадров, попадали не самые высокоинтеллектуальные люди. А порой непроходимые тупицы и идиоты. Правда, покидали они её достаточно быстро и так же сплошь – все вперёд ногами. Текучка кадров иной раз такая текучка, что я просто не могу решить, стоит ли мне от этого плакать или же всё-таки посмеяться?... Пятнадцать минут пятьдесят шесть... Хотя, да, признаю, докторша у меня нынче просто очаровательная. Вот всё при ней: и ножки, и фигурка, и блондинка (натуральная!), и вроде при этом даже мозги у неё есть... А, вот ещё деталь какая замечательная: она прямо в глаза мне смотрит. Мне! Прямо в глаза!... Надоели трусы, боящиеся каждого шороха , хотя стоит признать. Причина для страха была. Еще какая. в моем лице. Мда, по поводу мозгов я, видимо, погорячился... Но, как ни крути, бонус к моему добровольно-принудительному заточению весьма и весьма приятный, я бы сказал, привлекательный. Чертовски привлекательный, если быть точным. Пятнадцать минут пятьдесят семь... А-а-а-а-а... – Да чем таким интересным можно заниматься, чтобы так опаздывать?!... – запарившись ждать эту несносную особу, я, нужным образом вывернув руку, потихоньку начал развязывать один из узлов на смирительной рубашке. – Причём не а бы к кому, а ко мне?! Неужели – а наличие или отсутствие обручального кольца в наше странное время ничего не гарантирует – у неё уже кто-то есть?... Хотя, это обстоятельство в принципе ни на что не влияет. В общем-то, я был бы не против даже трахнуть её, но последняя дыра в боку до сих пор дьявольски ноет. А что, в этом плане я – вполне нормальный (ха-ха-ха) здоровый мужик, так что желания при наличии такой красотки рядом у меня вполне себе соответствующие. Однако ещё не время, приходится ждать и одновременно с этим влюблять в себя наивную дурочку. Ладно-ладно, не такую уж и наивную и не такую уж и дурочку. Не умней меня, конечно, но и не круглая идиотка. И каким местом думало её начальство, когда записывало её как моего лечащего врача? Предыдущий доктор хоть и был тупой, как пробка, так хоть излишних желаний не вызывал. Умер, кстати, смешно и глупо: подскользнулся в коридоре на выкинутой им же обёртке от мороженого и при падении случайно свернул себе шею. Сам виноват, нечего бумажки абы где разбрасывать. Серьёзно (ещё раз «ха-ха»), я тут вообще не причём, меня тогда даже в больнице не было! Так, что-то я отвлёкся... А, да, я ж всё о моей опоздунше – мисс Квинзель. Двадцать секунд уже давно истекли. Где ты шляешся, мымра белобрысая?! Я тут что, зря двадцать минут как идиот сижу?!... Спинку мне почешите, невозможно же!... – Скучно-о... – от безделья я начал раскачиваться на табуретке – не упаду, она всё равно к полу прикручена, пусть и шатается. – Санитаров, что ли, «подоставать» от нефиг делать?...надо репутацию поддерживать. И тут наконец-то появляется она – явно недопричёсанная, с практически полным отсутствием штукатурки на своём прелестном (теперь я это точно рассмотрел) личике и в мятом халате. Красавица! И сейчас я абсолютно искренен – она смотрится такой... настоящей?... Пожалуй, именно так. – Док, вот скажи честно, – в ответ на её уже привычное «Добрый день» я растянул губы в максимально устрашающей улыбке. – Ты ведь специально так долго не шла ко мне, чтобы я тут умер от истощения? Я прав? В ответ она тихо фыркнула. Что ж... Это было... внезапно. Зря ты так, девочка, очень-очень зря. Неужели ты не знаешь, что последний врач, который посмел фыркать в ответ на мои слова, так внезапно оказался с перерезанным горлом? Нет, ты что, меня (меня!) не боишься? Совсем-совсем не боишься? Интере-есненько... Раньше ты при мне такой наглости не позволяла, отгораживаясь то блокнотиками, то сложенными на груди руками. Да чего уж говорить, на первых наших дружеских встречах ты прямо-таки тряслась, как работающий старый холодильник. Ты даже бледней меня была! Что изменилось?! Ты головой наверное сильно ударилась, а, красавица? Ты забыла, кто перед тобой сидит?! Ну, это не беда, сейчас я это тебе быстренько напомню... Далее, отвечая на все её вопросы, я старался выкинуть что-нибудь эдакое. Чего там боятся красны девицы возраста нашей Харлин? Давай, милая, воображай всё, что я тебе сейчас расскажу... А расскажу я тебе очень красочное про кровь, кишки, вырваные зубы и открытые переломы... Со всеми подробностями, чтобы успела впечатлится. Слушайте же, мисс Квинзель, слушайте, вам это очень понравится!... Ага. Точнее в смысле? Ничего не понимаю. Девочка, либо у тебя мама – патологоанатом и ты в детстве частенько захаживала к ней на работу, либо папа – японский самурай. Судя по внешности, скорее всего первое. А иначе какого чёрта ты спокойна, как в танке?! Ты что, по малолетству над кошками издевалась? Я вот такой ерундой, не смотря на текущее своё положение, не страдал... Почти... Нет, ты там что, беруши надела?... – с этой мыслью я отклонился чуть вбок, чтобы была возможность получше рассмотреть её милые ушки с невзрачными серьгами. Беруш я ожидаемо не обнаружил. Итак, ещё раз: какого чёрта ты так спокойна, Харлин?!... Для кого я тут распинаюсь, буквально выворачивая собственную фантазию наизнанку?! Ещё немного, и я повторяться начну, а это будет для меня совсем уже из ряда вон выходящее. Убери блокнот. Убери. Свой. Долбаный. Блокнот. Убери, убери, убери, ну убери ж ты его уже, ну что там такого важного писать можно, что ты никак оторваться не можешь?!... Ты даже на меня не смотришь, Харлин, а это совсем уж нехорошо, я всё-таки твой пациент! Мне вообще-то внимание твоё нужно, я тут именно из-за этого сижу. Заметь, спокойно сижу. Пока что. Стоп. Из за этого? Не... Просто глупая мысль, я тут из-за раны, а не из-за какой-то девицы. Ну посмотри ж ты на меня, в конце-то концов! Посмотри!... Не такой уж я, если сравнивать с другими, и страшный, морда вроде целая... Эй! Я тебе сейчас твой блокнотик на мелкие кусочки изорву и заставлю жрать! И ты будешь это делать, Харлин, будешь, обливаясь горькими слезами! И ты поймёшь, милая моя, что игнорировать Меня – очень вредное занятие для организма и психики. Своим спокойствием, Харлин, ты напоминаешь мне Бетси. Он тоже меня игнорирует. Бьёт – и при этом игнорирует! Меня твоё, куколка, спокойствие, прямо-таки вымораживает. При этом я не могу не признать, что именно сейчас ты просто офигительна. Выбившиеся из твоей вечно зализаной причёски отличницы-зануды тонкие пряди светлых, как лён, волос тебе к лицу, как никакой другой девушке. Меня твоё спокойствие вкупе с твоими стройными ножками, упругой задницей (которую ты зря прячешь под бесформенным медецинским халатом – я всё равно всё вижу), вкупе с твоей тонкой талией (та же претензия про халат), аккуратной грудью (я уже говорил про халат?), изящной шеей и премиленьким личиком, признаться честно, возбуждает. И это я уже не говорю о твоём довольно высоком, тонком, почти детском голосе, который ты всё время пытаешься занижать, стараясь выглядеть серьёзнее, чем ты есть на самом деле. Зачем, спрашивается? Мне он, например, нравится и такой, какой он есть на самом деле. А ты, если что, от этого становишся наоборот, не серьёзнее, а смешнее. И мне это тоже нравится!... Да чего ж ты такая серьёзная?! Поменяй уже выражение лица с «морда кирпичом» на какое-нибудь другое, мне на такое смотреть тошно!... Так, всё, Харлин, мне это надоело! На-до-е-ло, понимаешь?! Если через пять секунд ты не изменишь своё строго-серьёзное прекрасное выражение на какое-нибудь другое (но желательно такое же прекрасное), то я буду вынужден помочь тебе это сделать! Ты же знаешь, как я заставляю других людей улыбаться?.. – Болит ли у вас голова? Что-что?! Болит ли у меня голова?! Милочка, да она у кого угодно заболит, если поглядеть на твою кислость! У тёток в паспортном столе лица повыразительнее! Болит ли у меня голова... Алло, гараж, мы – в психиатрической больнице, она тут абсолютно у всех по-разному, но болит! Дурацкий вопрос, Харлин, дурацким будет и ответ... – Кровь на этой стене смотрелась бы отлично... – медленно и относительно тихо произнёс я, а затем, хищно улыбнувшись, практически гаркнул. – Особенно с приколотой в центре головой кого-нибудь из ваших докторишек, м-м?! Что думаешь насчёт этого, а, красавица? Ну и для пущего эффекта задорно расхохотался, чуть не навернувшись с прикрученной к полу табуретки. Да!!! Да-да-да-да! Она дёрнулась! Она вздрогнула! Она сре-а-ги-ро-ва-ла! Я ей небезразличен! Хотя мне нет до этого дела.... Просто взбесила, вот и все... А она, видимо от испуга, ушла мыслями куда-то вглубь себя. Бывает и такое, я всё понимаю, я ж не какой-нибудь бездушный монстр. Другое, что испытать схожее чувство, ну, или там, посочувствовать, я не могу попросту потому, что я так не умею. Но что я всё о себе да о себе, вернёмся-ка к Харлин... Посидев в сомнамбулическом состоянии минуты этак с две, моя красавица просто взяла и прокусила себе палец, на котором выступили капельки крови. Ах ты ж стерва!... Что ж ты творишь... Да, признаю, признаю, реакция на кровь у меня, мягко говоря, ненормальная. Настолько, причём, ненормальная, что её невозможно скрывать!... И – она это заметила! Постой-постой, что это я вижу, красота ты моя ненаглядная?.. Ты... Ты... Ты улыбнулась! Пусть на долю секунды, но уголки твоего рта дёрнулись вверх! Какая же ты хорошенькая, когда улыбаешься!... А почему так редко, а?... Ну, дальше что?... Интересно-интересно-интересно... А дальше она наконец-то – сбылась мечта идиота – отбросила в сторону свой грёбаный блокнот! Моя маленькая победа. Вот и говорите мне про то, что мысль нематериальна. Ни за что не поверю!.. Ух!... Стоп, что? Какого? Все произошло так быстро, я даже сориентироваться не успел. Эта скромница меня поцеловала?! Вот так вот запросто перегнулась через стол – и поцеловала!... Ха, совсем не дурно. И, честно говоря, неожиданно. Нет, ну предупреждать же надо, а, Харлин?... Я б хотя бы рубашку снял, всё одно развязался уже... Но – к моему глубочайшему сожалению – когда я, осознав, что всё-таки происходит, и хотел было уже продолжить – а какой нормальный (и ещё раз «ха-ха») мужчина откажется от столь тесного общения с такой симпатичной особой, тем более, когда эта особа сама на шею вешается – она отпрянула в диком ужасе. Удивительно, вот, что её пугает! То есть, ещё раз: на подробнейшее и красочное описание вскрытия живого человека мы, значит, никак не реагируем, на шедевральную игру мою актёрскую мы тоже ухом, что называется, не ведём, сами – сами, ещё раз повторяю, я её не принуждал! – целоваться лезем, и сами же пугаемся. Забавно. Скажи честно, Харлин, это какой-то новый вид мазохизма, о котором даже я ничего не знаю, да?

***

Позднее, когда я от делать нечего по своему обыкновению стоял у окна, мне в голову пришло преинтереснейшее воспоминание. Предыдущей ночью, примерно в это же время я со своего импровизированного наблюдательного пункта имел возможность обозревать любопытную картину: моя маленькая куколка бегала трусцой под окнами «Аркхэма». Видимо, ломала свою голову, прежде решиться на поцелуй, хоть он и был до омерзения целомудренным. Когда она упала, мне даже стало ее жаль. Немного, но всё же. И нет, я не был таким чудовищем, которым меня выставляли местные телеканалы и газетёнки. В последнее время, когда надо было что-то делать, а вдохновение на что-нибудь оригинальное не приходило, бывало даже и так, что это я (да-да!) брал за основу некоторые детали той дичи, которая лилась буквально из каждого утюга и печаталась чуть ли не на рулонах туалетной бумаги. Как знал ведь, что протащеное, кажись, аж до самого Овального кабинета не иначе как сильно заинтересованными в этом лицами разрешение на употребление всяко-разной дури повлияет на выдаваемый журналистами материал. И пожалуйста: теперь мы можем прочитать и посмотреть описания всех пришедших к местным торчкам глюков и белочек. Глядя на всё то безумие, что творит весь наш высший (и не только) политический истеблишмент, глядя на то, как это безумие поддерживает как минимум пятьдесят процентов населения моей страны (кто-то иведь выбирает этих идиотов, не из воздуха же они на своих постах берутся!) мне иной раз даже верить в это не хочется. Я – сумашедший?! Увольте! Я б в жизни не додумался бы до таких извращений, до которых каким-то умом (полагаю, задним) дошёл какой-то профессор одного из наших университетов лиги Плюща! А ведь всё идёт к тому, что скоро в нашей самой свободной демократии мира легализуют и это! «Этим» я называю пристрастие великовозрастных дяденек к малолеткам, а проще говоря – педофилию. А что, предыдущих своих целей они добились, скоро и до этого дойдёт... Но при этом сумашедший здесь всё равно я, а они так, угнетаемое меньшинство. Очередное. Смешно, аж плакать хочется. Нет, нет, нет, я – не сумасшедший, по крайней мере, у меня нет ни одного из всех тех бесконечных диагнозов, что ставили занимающиеся мной сменяющиеся бесконечной чередой доктора. Везёт мне на дилетантов. И это вовсе не бравада – я сам прекрасно разбираюсь в психиатрии. Став тем, кто я сейчас есть, я не потерял рассудка – в этом я абсолютно уверен. Горько, что ни один из врачей так и не смог этого понять. А ведь я нормальнее всех их вместе взятых. Что до методов... Мои методы были чуть-чуть экстремальнее, чем они могли себе представить. Совсем чуть-чуть. Ах, если б эти глупцы знали, что у меня нет случайных жертв... Всё – каждое представление от начала и до самого его конца – было тщательно мною спланировано и подстроено. Каждый убитый на самом деле заслуживал смерти. А их жалкий закон отпускал выродков, и зачастую – только лишь потому, что не мог доказать их вину или не знал, что, скажем, мистер Беккерман – в миру порядочный семьянин и брокер по профессии – время от времени насилует и убивает маленьких девочек, а их трупы штабелями копятся под его гаражом. Их правосудие, даже если и шло по верному следу, всё равно в один прекрасный момент упиралось во всё новые и новые дурацкие законы, которые, казалось пишутся только лишь с одной целью. Цель эта проста и печальна: как можно прилюднее извозить полицию мордой по асфальту и заставить на коленях каяться. Перед кем и за что – не так уж и, думаю, важно. Лишь бы платили и каялись. К чему это в конце концов приведёт? Правильно, к беспорядкам, гражданской войне (а нам только дай повод, благо что причин целый списочек) и – в завершение всего этого – к хаосу. А кого объявят демиургом образовавшегося по их же вине хаоса? Ещё раз правильно, Джокера и объявят. Меня, то есть. Каким боком здесь я буду причастен – никого, кажется, кроме меня, не волнует. А мне, между прочим, интересно, я что, дышу не так, как последняя директива Конгресса требует, или что?... На кой хрен мне впёрлось такое их правосудие?! Моё вот мне видится куда интереснее. Я заставляю тех гадов, до которых по какой-то причине не дотянулась и не дотянется рука закона, испытывать настоящую агонию перед смертью... Чувствовать первобытный страх её приближения... Испытать все, что чувствовали перед смертью их жертвы... Через чур жестоко? Отнюдь. А выставление на показ… Изначально не планировалось, но однажды кое-что пошло не совсем по плану, а точнее – не по плану пошло вообще всё. Поэтому сейчас мы и имеем то, что имеем. Что-то я отвлёкся... Да, я начинал рассуждать о Харлин? Продолжаю. Вопрос на повестке оставшегося дня всё тот же: почему она меня поцеловала?... Мда, надо было её изучить по-тщательнее ещё с самого начала наших встреч, но я тогда почему-то решил, что незачем. А что там, казалось бы изучать? Достаточо юная и неопытная для такого заведения, как «Аркхэм», особа, практически что ещё интерн, выглядит, как «мышь домовая обыкновенная» – постоянно глушит кофе и бегает, отличница, дипломница, с личной жизнью никак от слова совсем, в профессию пошла не ради денег, возможно однажды напишет пару глупых книжек про то, как она здесь работала и кого видела... Ску-ко-тень! Да я на вскидку среди персонала одной только нашей психбольницы таких девочек и мальчиков человек десять найду, если они раньше не сбегут. И куда только все своей головой думающие люди подевались? Вымерли, что ли?... А жаль, с ими было бы гораздо интереснее жить, особенно если учесть, что у них у всех есть какие-то грешки в прошлом. А тут неожиданно оказалось, что эта девочка хотя бы чем-то может меня увлечь. Или развлечь – всё зависит от тех фактов, что я о ней раскопаю. Станет понятно, либо у неё, если она умней, чем кажется, тоже есть какие-то грязные тайны, про которые мне будет интересно узнать, либо... Либо это очередная тупая кукла, которая купилась на мои жалостливые истории. Глупо гадать не имея фактов. А они появятся очень быстро, и тогда мое пребывание здесь станет куда веселее... Я расхохотался и решил немного вздремнуть – на завтра намечался очень любопытный день, но прежде всего было необходимо, чтобы мои люди собрали досье на мисс Квинзель. Так мне может стать яснее, пустышка ли она или нет, и, если нет, то стоит ли тратить на нее свои драгоценные силы и время, или же стоит убить, если она заслужила. Никогда не угадаешь, что прячется за милой мордашкой. Я неслышно подошёл к двери своей палаты, повернувшись слегка боком, чтобы руку была незаметна на видео (интересно, Харлин знает, что в моей палате есть работающая в круглосуточном режиме камера? Практически круглосуточно, будь на то мое желание). Чуть слышно постучал: три длинных удара, два коротких, потом ещё один длинный и повторить. Через секунду раздался тихий щелчок - камера в палате отключилась, а на экране у охраны осталось крутиться зацикленная видеосъмка фотогеничного меня за последние полтора часа. Через ещё одно мгновение дверь приоткрылась. – Да, босс? Ну дебил, ты ещё меня по имени-отчеству назови, а то не всем понятно! Сколько раз повторять, что мне хватит простого и короткого «Да»?! Разумеется, в «Аркхэме» у меня уже давно своя агентура. Не устаю, правда, удивляться, как таких непроходимых балбесов, изображающих санитаров, до сих пор не вычислили. Ещё больше удивляет то, что эти идиоты даже смогли кое-как изучить сестринское дело, последние полгода работая очень даже на уровне с настоящими сотрудниками. Хоть какая-то польза для их весьма скудных умов, и пусть теперь кто скажет, что Джокер только и может, что преступления совершать. Я для Готэма новых сотрудников готовлю, уменьшая тем самым безработицу, во как! Больнице помощь оказываю, плохо, что ли? – Соберите досье на нашу докторшу – Харлин Френсис Квинзель, двадцать пять лет, окончила факультет психиатрии мединститута в Чикаго. – быстро отчеканил я. – Когда вам нужно досье, мистер Джей? – максимально вежливо осведомился голос за дверью. – Вчера! – рявкнул я и громко рассмеялся, будто в каком бреду повторяя это слово. Пусть в «Аркхэме» меня всё-таки считают сумасшедшим, зато агентуру я тем самым сохраню, а то потом новую искать – запаришься. А так – ну, говорю я сам с собой временами, тут так многие делают, ничего особенного. – Живо! – прошипел я, понизив голос до полушёпота. – К завтрашнему дню мне нужно на неё досье. Найдите всю грязь. Если нужно – припугните, дайте взятку, как вы это обычно делаете. Мне надо знать, насколько она умна и на что можно надавить. Слабости, увлечения, тайны... – я на мгновение задумался, вспоминая, что ещё такого можно узнать о человеке не от него самого. – Страхи. – ну, вроде бы всё. – Иди. Дверь закрылась и почти сразу же послышался ещё один щелчок - камера вновь работала в штатном режиме. Так, всё вроде сделал... Как говорится, поели – баланда на нашем полурежимном объекте преотвратная, но за неимением альтернативы приходится давиться – можно и поспать. Хотя койка тут под стать баланде, хотя её уже раза четыре за последний год меняли – долгое время в качестве тайника для подготовки к побегам я использовал именно этот предмет мебилировки моего скромного места обитания. Эта хоть не скрипит – и то в радость – в последнее время я что-то совсем не высыпаюсь, оттого и нервный больше обычного. Некоторое время перед сном читал, но не классическое в подобных случаях «Преступление и наказание» одного русского писателя (студент этот, по-моему, идиот: совершил идеальное преступление и зачем-то попёрся на площадь. А ведь мог стать своего рода Джокером того времени...), а тайным образом стыреный у зазевавшейся медсестры свеженький справочник по криминальной психиатрии. Ей он всё равно не пригодится, а вот меня хотя бы развлечёт. Чтение затянуло, и очнулся я только тогда, когда в нашем крыле выключили свет. Ну вот, а я только начал про пироманов-взрывателей статью читать!... Нет, я сбегу, я определённо отсюда сбегу, раз уж меня тут не то что физической, меня духовной пищей обеспечить не могут! Гостиница вы, а не лечебница для душевнобольных, половина пациентов чисто «по дурке» от обычной тюрьмы косит!... Так, всё, книженцию в новый, пока не обнаруженый проверяющими тайник – и на боковую. А завтра... Завтра я уже буду знать, что скрывает мисс Квинзель.