J

Я снова бежал. Бежал, на своё удивление, не от полиции и не от недоброжелателей, которых у меня весь Готэм и пригород, а просто так бежал, по берегу моря. Не помню, когда я последний раз на море-то выбирался? Когда я отпуск себе последний раз устраивал, чтобы просто отдохнуть? Я спал, я определённо спал – в Готэме нет ни одного такого чистого и спокойного пляжа. Красота... Солнце, едва-едва начавшее касаться горизонта, окрашивало всё в мягкие оранжевые тона, и вода, казалось, будто бы горела... Вокруг был слышен лишь шум лениво набегающих на берег волн, шлёпание моих ног по тёплому мокрому песку и... — Бах! — Бах! — Бах!... Выспался! Нигде покоя не дают, нигде! Даже здесь – и то всё кому-то что-то от меня надо, достали уже если честно!... Стянул с головы одеяло – свет в палатах включается в шесть утра, а я – любитель лечь попозже и поспать подольше, так что приходится накрываться целиком. А, верный мой вассал пожаловал с утра пораньше... – с этой мыслью я хмуро взглянул на переминающегося с ноги на ногу стоящего у двери амбала шкафоподобной комплекции. На полу валялся жестяной поднос – к счастью, уже без еды, тарелку с ненавидимой мною серо-коричневой массой, гордо именуемой нашими поварами кашей, мой санитар догадался снять сразу по вошествию в палату. Сейчас этот «нежный вьюноша» трясётся как осиновый лист, и, скажу сразу, правильно делает – я очень не люблю, когда меня будят по пустякам. Очень не люблю. Можно, конечно, подумать, что, не повстречайся на их пути такой великий и ужасный я, эти балбесы вели бы праведный образ жизни. Смешно! Я на hh.usa объявления с громкими заголовками вроде «Требуются бандиты для ограбления банка» не даю, номера своего не оставляю... Я всего лишь в нужных кругах бросаю пару-тройку общих фраз о том, что Джокер снова решил грабануть какой-нибудь очередной банк очередной мафии... Уже к самому существованию таких банков у властей могли бы быть вопросы, но нет! Занимающиеся такими вопросами люди непременно получают от этой же мафии деньги за своё бездействие... Да, бросаю пару фраз о том, что нужны люди, и через не очень долгое время они сами ко мне приходят! Знают, кто я такой, знают, чем я занимаюсь, и всё равно приходят, привлечённые жаждой возможной наживы. А дальше... Дальше что им прикажешь, то и делают. Абсолютно всё. Очень часто попадаются такие кадры, которые мать родную за десять баксов убить готовы. Хотя, казалось бы, свободные люди, должны по идее своей головой думать, должны совесть иметь, в конце концов, а вот фиг вам. А преступник среди них только один я, а они – так, жертвы обстоятельств. Я их, значится, чуть ли не гипнотизирую. Говорят, что я своих подельников убиваю от собственной жадности. Идиоты! Я, насмотревшись на деяния своих очередных компаньнов, сам под конец дела начинаю их ненавидеть едва ли не сильнее, чем те несчастные, по которым мы работали, ну и по завершению предприятия от своих подшефных просто-напросто избавляюсь. Каюсь, способы я выбираю не всегда гуманные. Но не думаю, что кто-то, поближе познакомившись с подобными людьми, стал жалеть бы об их безвременной кончине. Вот и я не жалею. А чего по мразям плакаться? Именно таких я и набираю. Что до санитара, который разбудил меня таким жестоким способом... Сэм – я так его зову, хотя полностью будет «Самюель» – на фоне других моих подшефных смотрится чуть ли не ангелом во плоти: год отсидел по «хулиганке», не наркоман, не запойный алкаш (на кой мне такое, когда нам на дело идти, а оно пьяное по самые брови?), но как и все выпивает раз в неделю по пятницам, временами даже кое-какие попытки головой думать предпринимает... Что ещё... Влечения к своему полу не имеет – а мне это важно, ибо негоже, чтобы во время представления у него, извините, стояло на компаньона спереди, это отвлекает от общего дела. А, и он из тех немногих работающих на меня людей, кто до сих пор жив. Это, отмечу, значимое достижение. Туповат, правда, вообщем, как и все мои приспешники, местами неуклюж, но выделяется своей смышленостью и, что самое важное, верен своему хозяину. Ну, то есть, мне. Стоит, трясётся, ждёт хоть какого-то моего комментария по поводу его дырявых рук, а я всё что-то молчу и молчу. Камеру – я глянул на компактное средство наблюдения, висящее в одном из верхних углов палаты – Сэм уже выключил, об этом можно догадаться по прекратившей мигать лампочке, но затягивать всё равно не следует, чтобы охрана об одном из моих маленьких секретов не догадалась. Молодец, Сэм, возьми с полки пирожок. – Ты собрал досье? – спрашиваю ещё хриплым ото сна голосом, а затем медленно сажусь на койке и разминаю затёкшую шею. В глаза неприятно бьёт свет из окна – небо сегодня затянуто облаками и кажется настолько ярко-белым, что смотреть больно. – Да босс, – с облегчением выдыхая, отвечает мне санитар и протягивает не сильно толстую, но и не тонкую папку с бумагами. – Вот все что мы на неё нашли. – Сэм прячет глаза куда-то в пол – интересно, неужели он заглянул в документы до меня? Если это так, то надо будет с ним провести воспитательную беседу. Никто не должен лезть в мои личные – а после вчерашнего все дела Харлин станут и моими, я в этом уверен. – Пришлось слегка попугать ее преподавателей, – продолжает санитар, - Но они все рассказали. – Ну давай уже, раз принёс. – я выхватил папку из рук шарахнувшегося от моего резкого движения Сэма. – Посмотрис, что скрывает наша симпатичная, – на этом моменте я вновь вспомнил вчерашний поцелуй. – Докторша... Спустя минут пятнадцать увлекательного чтива я даже присвистнул от удивления. Интересно-интересно, Харлин, ты обманула всех преподавателей, однокурсников и даже руководство больницы. Любопытно. Очень любопытно. С ее диагнозом моя милая психиатр могла сама в перспективе оказаться в смирительной рубашке, вот это каламбур. Читаем дальше... В детстве увлекалась спортивной гимнастикой (понятно, отчего у неё такая симпатичная фигурка), имела такие-то и такие-то награды... Чего, спрашивается, забросила?... Спустя пару минут все бумажки, больничные выписки, осмотры, заключения и вся та прочая макулатура, бывшая в папке, салютом разлетелись по всей моей палате, стул, на котором я только что сидел, от моего резкого вскакивания улетел куда-то на пол, а Сэм, всё это время изображавший предмет интерьера, забился куда-то в угол, разумно молчавший о слишком долго выключенной камере. И правильно. Я был зол. Очень, подчёркиваю, зол. Зол на всех: на того урода, который посмел прикоснуться к моей (да, чёрт возьми, да, моей!) Харлин, на закрывших «за недоказанностью улик» дело копов, на присяжных-дегенератов, оправдавших подобное, на судью, да, в конце, концов, на самого себя! – Какого черта?! – я и не заметил, как перешёл чуть ли не на крик. Почему чуть ли? Еще как – Я тебя, башка дубовая, спрашиваю, какого, мать его, чёрта, я узнаю об этом только сейчас?! Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы элементарно сопоставить даты и хотя бы с точностью до месяца прикинуть, сколько моей Харлин было лет, когда тот пьяный урод посмел протянуть к ней свои мерзкие липкие ручонки и сделать то, что, скроее всего, и перевернуло её жизнь с ног на голову. Сказать, сколько?! Одиннадцать!!! Одиннадцать, мать его, лет девчонке было!... Уроды!... – Ну же, Сэмми! – я от злости ударил кулаком по стене. – Я жду ответа!... Боль слегка отрезвила. Так, спокойно, мои эмоции сейчас никакой погоды не сделают... Максимум того, что я сейчас могу – испугать до поседения того же Сэма, который и так уже не знает, куда в скудно обставленной палате свою тушку приткнуть, чтобы не попасть под мою горячую руку. – Я-я-я... – начал заикаться санитар, прикрываясь от меня подносом. Смешной малый, думает, это его спасёт. – Я не знаю, босс!... Действительно, что это я разошёлся... Сэм просто отдаёт команды таким же шестёркам пониже, что он своей тупой башкой может насоображать, в отличии от меня? Ни-че-го. – Босс, у вас кровь... – пробубнил напуганный санитар и, присев на корточки, закрыл подносом голову. – Я действительно ничего... – Заткнись уже. – я задумчиво рассматривал выступившие на сбитых костяшках алые капли, на белой коже смотревишиеся действительно, на мой взгляд, завораживающе. – Чтобы к вечеру я знал всё об этом изнасиловании. – кровь, чтобы не растеклась по простыням, пришлось слизнуть, и теперь я, наверное, выглядел почти как при полном параде, только малинового пиджака не хватало. – Досье оставь, заберёшь, когда будешь готовить меня к встрече с Харлин. – тут я неожиданно для себя запнулся – никогда не называл её вслух по имени. По имени... А что вообще есть имя? Маркер, ярлычок, который люди вешают друг на друга, чтобы проще было различать друг друга? Ну так давали б номера, а то среди моих соседей по этажу уже две Энн и три Ирвинга. С номерами по-уникальнее было бы... Хотя с другой стороны это уже как в тюрьме получается... Или в нашей больнице. Ха, у меня тоже есть личный номер. Имена-имена... Общаясь с кем-либо, я привык их кривлять, давая всем удобные мне прозвища. Так проще, никаких, на сколько это возможно, эмоций или привязанностей, и тут – на тебе такое... Харлин – Харлин – Харлин... – Эм... Босс? – Я же просил не называть здесь меня боссом! И Сэм вновь спрятался за подносом. Кажется, я немножко перегибаю... – Что ещё? – Вы повторяете её имя, босс. Что-о-о?! Я – и вслух?! Сам того не замечая?! – Вон отсюда. – Простите, босс. – ещё ниже склонился Сэм. – Я сказал – вон!!!... Вслед недотёпистому вассалу в коридор полетел многострадальный поднос и, судя по жалобному вскрику, я таки попал. Померял палату размашистыми шагами, раздумывая над полученной информацией, ушёл в себя настолько, что, делая очередной шаг, со всей дури налетел мизинцем на поваленый мною же стул. Матюкался. Наверное, на другом конце крыла слышно было – больно же!... Харлин – Харлин – Харлин... Я не мог представить и половины того, что скрываешь ты за своим милым личиком, Харлин. Слишком уж не совпадает твой образ, твоё поведение на людях с тем, что я только узнал о тебе. Будто бы ты – два разных человека, две личности в одном теле, но при этом у тебя нет никакого раздвоения личности, как у наших Харви Дентов, нет-нет-нет... Ты хорошо научилась носить нужные тебе маски, девочка, очень хорошо... Ты интересная, Харлин – и вот это я знаю точно. Спешно собрал разбросанные по палате документы. Взгляд снова наткнулся на заключение осмотра у гинеколога... В горле снова встал ком – одиннадцать лет, это какой класс, пятый вроде? Суки! Сволочи!... Убрал документы в очередной тайник (а кто сказал, что он у меня только один?), через маленькое окошечко в бронированной двери глянул на висящие в конце коридора часы... До сегодняшнего сеанса есть ещё время на покемарить – так и сделаю... Нет, это не возможно!... Вот куда, куда девается моё умение наглухо отключать все эмоции тогда, когда это больше всего необходимо?! На душе – а она у меня всё-таки есть – было мерзко и погано. Будто бы сам в подобном дерьме измазался. Не заметил, как заснул.

***

15 лет назад

Видел залитую утренним солнечным светом гостиную, совмещённую с кухней, видел мать у плиты, готовящую завтрак, видел сестру, ей шестнадцать, она младше меня на семь лет... Как там в фильме было, «студентка, спортсменка, активистка и просто красавица»? Это вот про неё, только что до студенчества ей ещё год в школу ходить да чирлидерскими помпончиками у кромки футбольного поля трясти. Сейчас она сидит за столом и уплетает бутерброд, запивая кофе. Улыбаюсь – искренне, как давно уже в реальной жизни не делаю и кажется не делал по отношению ни к кому больше. Почему-то именно когда сестрёнка ест, мне кажется, что она похожа на хомячка. Со второго этажа спускаюсь я-тогдашний – ещё не такой худой, как сейчас, и даже слегка загорелый – и прохожу сквозь меня-нынешнего. Странно, что заместо своего лица я-сегодняшний постоянно вижу мутное пятно – ну да не важно, я прекарсно помню, как я тогда выглядел. А вот меня не видит никто. Сестра крутит перед зеркалом каштановых пряди, обнимает меня-тогдашнего – ха, а я уже тогда был длинный, как телеграфный столб, раз она головой мне только до плеч достаёт – хватает большую спортивную сумку, целует в обе щёки мать и выскакивает из дома. Сегодня «её» команда играет с приезжими, и разумеется, наших надо поддержать – а как же без этого? Обещает не засиживаться у подружек после мероприятия и вернуться до темноты. День проходит спокойно – мать работает за компьюером на удалёнке, я валяюсь то в гостиной перед телеком, то в комнате перед ноутбуком – отдыхаю после суточного дежурства. С приближением темноты волнение начинает нарастать, я-тогдашний и я сегодняшний сливаемся в одного человека, воспринимая всё происходящее «от первого лица», и все события начинают с каждой минутой идти всё быстрее. Сначала не выдерживает мать. Обрывает телефоны сёстры. Безрезультатно. Затем сестриных подружек, но тщетно – сестра, с их слов, сразу же после соревнований отправилась домой. Включаются уличные фонари, и тут уже начинаю волноваться и я. Не трача времени на звонки абы кому, сразу звоню коллегам по работе. Перебрасываемся парой-тройкой скупых, но содержательных фраз и решаем официально подключить к поискам полицию – за год службы я понял, что нашем-то городе надо сразу же рассматривать все худшие варианты. Мать пьёт валерианку и корвалол. Я ночами сижу на работе, отсматривая видеозаписи со всех камер, какие только есть в Готэме, лишь на час-два иногда появляясь дома. Мать седеет. Я обзавожусь темными кругами под глазами и становящейся с каждым днём всё более заметной сутулостью. Худею, так как зачастую забываю поесть. Коллеги понимающе вздыхают и советуют уйти в отпуск, я их посылаю куда подальше. Мать лежит в больнице с сердцем, но всё ещё надеется на лучшее. Я уже ни на что не надеюсь. Я реалист. Я уже согласен и на тело. И вот звонок. Нашли! Срываюсь с работы, в коридоре сбиваю с ног какого-то начальствующего служащего, сдёргиваю дремлющий в дежурке наряд патрульных. Приезжаем по адресу. Сумку вижу. Тело где?! Осознание приходит внезапно, будто обухом по голове. Приехавший до меня эксперт-криминалист, облачив руки в тонкие стерильные перчатки, раздвигает створки сумки. Она!... ОНА!!!... Становится душно. И нет, это не первый труп, который я вижу – Готэм время от времени предоставляет своим гражданам возможность посмотреть на такую изнанку жизни – но в этот раз патрульные аккуратно укладывают меня на землю и брызгают в лицо водой. Куда не посмотрю, перед глазами висят сухие строки заключения судмедэксперта, раскалённым металлом намертво врезавшиеся в память. «Изнасилована. Убита. Тело впоследствие расчленено при помощи...» – Ненавижу!!!... Сослуживцы в который раз понимающе кивают и закрывают двери в свои кабинеты. Бестолку – в нашем отделе стены гипсокартонные, каждый шорох слышно. Мать, узнав о смерти дочери, не выдерживает и тихо уходит вслед за ней. Я заколачиваю двери в их комнаты, накрываю всю мебель в доме плёнкой, оставляя только самое необходимое и практически живу на работе. По ночам вижу сестру во сне, вижу такой, как в последний раз – не живой – мёртвой, в сумке под одним из наших мостов – и – не то от ужаса, не тот от ненависти к тем, кто это сделал – кричу.

***

Кричу. Вою. Разбиваю руки в кровь о кирпичную стену. Больно. Внутри все разрывает на куски. Впервые по-настоящему больно. Как же больно. Оказывается и такой, как я способен чувствовать. Просыпаюсь в холодном поту – надо мной серый потрескавшийся потолок палаты, ноги запутались в простынях, на столе стоит уже давно остывшая баланда. Я снова сейчас. Я в «Аркхэме». И это, наверное, тот единственный случай, когда я этому искренне рад. Поспал, называется. До сеанса ещё сорок минут, до обеда – аж целых четыре часа. Придётся жрать баланду.