J

---------------------------       Харлин ---------------------------

14 лет назад

– Ма-а-ам!... – Харлин! – Ну ма-а-ам!... – Прекрати эти свои капризы, Харлин! – женщина тревожно глянула на часы – лишь бы не опоздать – и застегнула вторую серёжку. – Где ключи от машины? Сегодня Харлин идти никуда не хотелось. Вот совсем никуда. Погода сегодня, как говорит её бабушка, мерзопакостная, а по телеку мультики выходного дня показывают. Куда идти, о чём вы?! – Мам, ну можно я не пойду сегодня на тренировку? – девочка буквально повисла у женщины на локте. – Ну пожа-а-алуйста! – Солнышко, ты сама хотела заниматься гимнастикой и я предупреждала тебя, что это сложно. – мама, наконец застегнув серёжку, строго взглянула на дочку через плечо, всем своим видом давая понять, что никакие слёзы её не разжалобят. – Ты мне обещала, что не бросишь занятия до тех пор, пока это тебе не разонравится. Что-то изменилось? – Ничего не изменилось!... – Харлин грустно шмыгнула носом. – Алия как прыгала через козла лучше всех, так и прыгает, тренер всё время только её одну и хвалит! «Берите пример с Алии, девочки», «Алия – будущая олимпийская чемпионка»... – девочка вытерла накатившие слёзы рукавом любимой голубой кофточки. – Достали!... – она всплеснула руками. – Я и так стараюсь, и этак, а всё бестолку, мам!.... – удержаться от того, чтобы разреветься в голос, Харлин не удалось, и она уткнулась лицом в мамино пальто, вкусно пахнущее цветочными духами. – Я вечно вторая, мам!... У меня ничего не получается! – Ну доча... – женщина отложила найденные ключи на трильяж и, присев на маленькую табуретку, бережно приобняла дочь за худенькие плечики. – Ты тренируешься всего лишь полгода и при этом ты уже вторая в своей секции, это же здорово! – Правда? – Конечно, доченька! – она вытащила из внутреннего кармана мягкий шёлковый платок и утёрла Харлин слёзы. – На тренировке покажешь своё новое упражнение на брусьях и, думаю, займёшь первое место. Главное, чтобы тебе самой нравилось то, что ты делаешь, верно? – Ага! – от недавней грусти на лице девочки не осталось и следа. – А потом пойдём в кафе-мороженое? – Пойдём! ------------------- Тренировка началась с небольшого внутреннего соревнования и это был тот редкий случай, когда родителям разрешили присутствовать на трибунах, а точнее в специальной комнате, одна стена которой представляла собой прозрачное стекло, через которое гордые своими детьми папы и мамы могли наблюдать за успехами своих чад. Перед выходом к снаряду Харлин обернулась на зрителей и увидела маму – та ярко улыбалась своей дочери, и во взгляде её читалось ободряющее “Ты справишься”. В этот день у Харлин были соревнования внутри секции – ничего особо важного, но для девочки это был ещё одни шанс выиграть у Алии. В случае очередного проигрыша Харлин снова почувствовала бы себя никчёмной. Ещё ей очень хотелось порадовать маму – она так много работает, и Харлин очень хотелось сделать хоть что-нибудь для неё. Но главной причиной вновь и вновь возвращаться в зал для Харлин была возможность вновь почувствовать, как тело взмывает ввысь над брусьями или ковром. Несравнимое ни с чем ощущение, как руки отрываются от деревянной перекладины и на одно мгновение тело оказывается в упоительном состоянии невесомости. В этот момент всегда дыхание перехватывает, а каждая мышца тела превращается в один сплошной комок нервов, ожидая одного из исходов: падения или нового взлета. Да, вот ради этого восхитительного ощущения Харлин и ходила на занятия. Терпела боль в мышцах, вечные ссадины, синяки от внезапных падений, нехватку времени на уроки и на друзей, которых и не было-то на самом деле. От размышлений девочку отвлек подошедший сзади тренер, который пожелал удачи. Верно, – решила Харлин. – Пора идти к брусьям. Откуда-то сбоку послышалось: «Девчонки, смотрите, сейчас маменькина неудачница очаровательно упадёт!», произнесённое гаденьким и ехидным шёпотком. Да пошли вы! – подумала Харлин, которой и было адресовано это замечание, и приложила все свои усилия к тому, чтобы не зареветь от обиды и не убежать. – Курицы!... – Эй, клуша! – крикнула прыщавенькая девчонка с жиденькими рыжими косичками. – Мне кажется, или ты настолько разжирела, что у тебя купальник по швам расходится? Харлин, стараясь не придавать особого значения сказанному, стоя уже на страховочном мате, всё-таки скосила глаза на левое плечо и к своему ужасу поняла, что на сей раз Алия оказалась права: лямка действительно грозила вот-вот порваться. В который раз за сегодня Харлин стало страшно – всё против неё, даже собственная спортивная форма!... «Убежать? Тогда мама расстроится... И сколько ещё так я буду сдаваться?! Сдаваться, даже ни разу не попробовав?...Нет! – решила Харлин. – С этой секунды я запрещаю себе сдаваться! Запрещаю – и всё!» Несколько шагов до верхней перекладины, глубокий вдох, затем такой же глубокий выдох. Всё внимание – только на своё тело и спортивный снаряд. Разбег. Прыжок. Хват верхней перекладины предварительно натёртыми специальной присыпкой ладонями. Переворот. Избыточный порошок посыпался прямо в глаза – закрыть их! Харлин и так помнит всё своё упражнение до малейших деталей вроде своевременно вытягиваемых носков и оттопыриваемых мизинцев. Звук сливается в почти монотонное гудение ветра в ушах, а свет прожекторов – в неясные белые полосы. Нет ничего, кроме Харлин и брусьев. Нет, даже не так: сейчас она и брусья – единый механизм, в котором без единой осечки между двумя тонкими гибкими перекладинами пости не касаясь их летает ярко-синяя блестящая птичка по имени Харлин и по фамилии Квинзель. И она абсолютно уверена в том, что сегодня она справится. Что она вообще со всем справится. Толчок. Поворот на одной руке. Заключительный соскок двойным сальто – и вот Харлин уже крепко стоит ногами на мате, широко распахивает огромные голубые глаза и победно улыбается. Она смогла! Смогла!... Смогла!!!... Девочка прищуривается – свет прожекторов неприятно бьёт в глаза – и среди стоящих на трибуне родителей отыскивает свою маму, удивлённо приоткрывшую рот. Ура! А все, кто её не любит, кто смеётся над ней, называя неудачницей, пускай идут лесом – так решила Харлин. Она просто будет стараться их не замечать. Звуки наконец разделяются на распознаваемые и сильно выделяется злой коллективный девчачий смех. Харлин оглядывает себя – лямка таки лопнула и купальник едва-едва прикрывает грудь. Гордость за своё выступление мгновенно сменяется жутчайшим стыдом, и девочка, уже не сдерживая рыданий, опрометью бросается в раздевалку. Да. Да, она смогла выполнить этот сложный комлекс на брусьях, но после такого позора об этом никто и не вспомнит! Теперь все будут говорить только о том, как у неё, у Харлин Френсис Квинзель, разошёлся купальник! И вся, вся её группа будет над ней смеяться, а если какая-нибудь Алия расскажет об этом кому-нибудь из своих подружаек... Харлин было стыдно до боли в грудной клетке и до нервно трясущихся пальцев. Заскочив в спасительную раздевалку, где, кроме самой Харлин, никого не было, девочка не выдежала, и, сев прямо на пол, разревелась. Спустя какое-то непродолжительное время Харлин, заплаканную и в порванном купальнике, нашёл тренер. Харлин стыдливо постаралась подтянуть лопнувший купальник, а тренер подошёл как-то, к её недоумению, слишком близко и убрал её руку. Он ничего не говорил и тут Харлин услышала щелчок. Он зачем-то запер дверь. По спине девочки пробежал неприятный холодок, но Харлин себя успокоила – всё нормально, это же её тренер, они знакомы уже давно. Возможно, он просто хочет дать её время успокоиться, чтобы никто не увидел её слёз? Мужчина сел рядом и начал гладить Харлин по плечу: – Маленькая, сильно расстроилась? – Угу, – она всё ещё всхлипывала, стараясь сдерживать продолжавшие литься слезы. – Я в порядке.... Мне просто нужно побыть одной... – Одной? А можно, я составлю тебе компанию?.. Смотри-ка... Ты замерзла... – он начал активно растирать Харлин плечи. – Давай я покажу тебе упражнение, чтобы согреться? Тем более, что мы отменили занятие и все уже разошлись по домам... – Не-е-ет, – замотала головой Харлин. – Спасибо. Я наверное просто пойду в душ. Мама меня ждет... – ей и так было очень стыдно и не хотелось, чтобы ещё и тренер считал её плаксой. А ещё, как показалось девочке, от него сильно пахло чем-то, похожим на антисептик, который использовала мама. Вроде бы это был спирт. – Да? Твоя мама сейчас с моим помощником, думаю, им потребуется ещё полчаса, чтобы заполнить кое-какие бумаги. У нас есть время. А я как раз знаю упражнение для душа... – тут он начал подходить ближе и видя, как Харлин отшатнулась, остановился и, протянув руку, открыл свой шкафчик. Харлин шумно выдохнула - ситуация уже начинала пугать, но тренер просто дал ей бутылку с водой. Девочка, не чувствуя никакого подвоха, с радостью её взяла и выпила практически залпом. Внезапно Харлин почувствовала, что внутри стало очень-очень жарко. Ощущение было, как в тот раз, когда она случайно выпила мамин чай с коньяком вместо обычного. Но в в этот раз ей было в тысячу раз жарче, отчего тело практичкески сразу стало ватным и Харлин даже не могла нормально поднять руку. – Ч-чт-о с-со мн-н-но-й?... - говорить получалось с трудом,но при этом Харлин всё прекрасно понимала. – О-о-о, тебе жарко?... - мерзко протянул мужчина, склоняясь над нею. – Оч-е-нь… – ей было всё сложней говорить. – Я тебе помогу, не переживай... Дальше Харлин воспринимала всё как в густом, липком, мерзком, тумане. Беспомощность... Молчаливые слезы... Вопль внутри... Шок... Шёпот: – Мы же никому не расскажем наш маленький секрет? Ужас... Истерика... После случившегося Харлин не помнила, сколько она пролежала на скамейке, но, поняв, что теперь в помещении точно больше никого нет, нашла в себе силы доползти до душа. Помытьтся девочка так и не успела – услышав мамин голос, Харлин крикнула, что она – здесь, обессилено стекла по стенке на кафельный пол. Мать, буквально что ворвавшись в помещение, с ужасом в глазах сгребла Харлин в охапку и, ничего не спрашивая, вынесла из душа и помогла одеться. Затем дала воды – нормальной на этот раз, обычной прохладной минералки, и, выслушав сбивчивый, то и дело прерывающиеся на всхлипы и рыдания рассказ дочери, отвезла в больницу на так кстати пойманом такси. Все дальнейшие события слились для Харлин в одно большое пятно. В больнице, уже для врачей и приехавших по вызову полицейских девочке пришлось вновь пересказывать всю ту мерзость, что творил с ней тренер в мельчайших подробностях, а мать всё время сидела рядом с ней, то и дело сжимая руку Харлин, и сама периодически смахивала с глаз выступившие горькие слёзы. Потом были судебные заседания, детские психологи, которым раз за разом приходилось пересказывать всё произошедшее, хотя Харлин, наверное, всё бы отдала только за то, чтобы об этом ужасе забыть. В ходе расследования выяснилось, что в воде был клофелин и еще какая-то дрянь, которая должна была привести Харлин в полностью бессознательное состояние, а не просто обездвижить, но, по видимому, что-то пошло не так, и девочка запомнила всё. После ещё кучи дополнительных анализов крови и всего прочего выяснилось, что организм Харлин гораздо меньше ожидаемой нормы восприимчив ко многим и многим лекарственным препаратам. Но это стали выяснять только после того, как в больнице на неё не подействовало сначала обезболивающее, а затем и снотворное, подаваемое в обычных для одиннадцатилетнего ребёнка количествах. Поэтому по обычным докторам, врачующим физическое тело, Харлин ходить не очень понравилось. А вот посещать психиатров, к которым девочку после нескольких тестов отправили детские психологи, оказалось очень даже интересно. Впоследствие, как Харлин отмечала уже будучи в более старшем возрасте, подтвердилось высказанное ещё тогда подозрение на циклотимию, и девушка была очень благодарна своему первому психиатру за то, что та научила Харлин не только держать под контролем свои эмоции, но и управлять ими. Более того – врач пошла навстречу и решила не записывать выявленое отклонение в медкарту, чтобы не портить девушке будущее. Тренера, как ни странно, отпустили под подписку о невыезде – его жена в суде очень убедительно удтверждала, что была с ним всё время с того момента, как распустили группу. И ей – поверили. А Харлин – не поверили. Да мало ли чего ребёнок придумает, верно? Анализов и заключений медэкспертизы для суда и для присяжных оказалось, почему-то, недостаточно. И Харлин злилась на это, иногда даже срываясь на окружающих и устраивая драки. Пару раз даже дошло до самоповреждений вроде резаных вен, после чего мать, далёкая от техники женщина, самолично взяла крестовую отвёртку в руки и сняла в квартире все замки, кроме, само собой разумеется, того, что был на входной двери.

Сейчас

А-а-а, выключите же чёртов свет! – с этой мыслью я очнулась и, по резкому запаху нашатыря и по тому, что лежу я вовсе не на полу, а на кушетке, поняла, что давно нахожусь не в палате у Джокера, где я (о, ужас!) таки отключилась от перенапряжения, а в нашем больничном медпункте. Опять снилась эта давнишняя гадость. Сколько можно?! Почему именно то, что стараешься всеми силами забыть, как раз-таки и запоминается лучше всего?... – Очнулась? – бочкоподобная и довольно грубая медсестра быстрым и натренированным движением вытащила градусник у меня из под мышки и впихнула в руку стакан с мутной жидкостью. – Мне нужна тройная доза... – заученно пробубнила я, забирая стакан. – Знаю!.. – громоподобно рявкнула женщина, от чего стакан чуть было, как мне показалось, не треснул, и я, съёжившись под её тяжёлым взглядом, которым сваи вколачивать можно, большими глотками выпила горькую жидкость. – Так, – продолжала мадам, судя по бейджику, Элизабет. – У ворот тебя ждет такси. Давай-давай, – подняла она меня. – Не сахарная, не развалишься, подумаешь, в обморок упала... Этажом ниже сегодня вообще санитарке дверью ногу сломали, так что давай, прынцесса, шуруй отсюдова... – вытолкав меня в коридор, она замкнула кабинет и, тряхнув большими янтарными серьгами, добавила. – Я и так из-за тебя задержалась, а мне еще детей из садика забирать. Спорить с такими обширными и уверенными в собственной правоте дамами скромненьких габаритов мне было бесполезно, и я, еле-еле переставляя подкашивающихся ноги, поплелась по коридору на выход. Мне повезло: один из санитаров – в таком состоянии я даже не смогла понять, кто именно – отвел меня аж до такси и положил рядом мои вещи, назвав адрес. Откуда он его знает, я даже и не задумывалась – настолько мне было плохо, что было трудно даже слово лишнее произнести. Если потом вспомню его лицо, то при встрече обязательно поблагодарю за помощь. Дорогу домой я не запомнила вовсе и, кое-как поднявшись к себе, прямо в выходной одежде провалилась в беспамятство на диванчике в гостиной. ---------------------------       Джокер --------------------------- Остаток дня нервно расхаживал по палате, раздражённо огрызаясь на любые попытки санитаров накормить меня. Не буду я эту баланду сегодня жрать, поняли?! У меня от неё изжога! Так и до гастрита недалеко, между прочим! Как с делами на вылазке своей разберусь, заскочу в какую-нибудь более-менее приличную тошниловку, хоть поем как человек. Несколько раз еле удерживался от того, чтобы сломать все камеры, развешаные руководством больницы на моей, между прочим, жилплощади. Да-да, моей – последние несколько лет я если и обретаюсь в «Аркхэме», то исключительно в этой палате и нигде более. И на основании этого имею полное право требовать убрать отсюдова все те прибамбасы, которые меня нервируют! Которые меня бесят! Я, может быть, в том числе и из-за такого тотального контроля сбегаю. Неужели они ни разу не рассматривали подобную версию? Как там было, «О, дайте, дайте мне свободу!», так вроде? Мне здесь душно! Душно!... Но кто ж станет прислушиваться к словам сумасшедшего?... Я б не стал. А Харлин? Она бы мне поверила? С одной стороны, не хотелось бы, чтобы она оказалась одной из многих прочих тупых куриц, верящих любой лапше, которую на их чудесные ушки вешаю я с большими грустно-печальными глазами. Но с другой... Я бы очень хотел, чтобы она мне верила. Нет, больше: чтобы она мне доверяла. Доверять Джокеру. Смешно, правда?... Хотел бы я спросить это у неё лично, или хотя бы представить её ответ, основываясь на имеющейся на мою красавицу информации, но нет! И тут облом! Мои болваны нашли слишком мало сведений о ней, и единственное, что я с почти стопроцентной уверенностью могу сказать: она вообще никому не доверяет. Мужикам – тем более, что вовсе неудивительно. А, нет, не единственное: ещё моя Харлин настолько на себя забила, что смеет брякаться в обмороки при пациентах. Меня это до глубины моей поехавшей души возмущает. Впрочем, об этом я уже упоминал. Я уже почти дошёл до мысли съесть-таки принесённую мне баланду, как наконец на всю больницу прозвучал сигнал отбоя и в палатах погас свет. Наконец-то! Теперь отсчитать тридцать секунд, и-и... Щёлк! Камера отключилась. И – в который раз! – я не удержался от того, чтобы подбежать к двери, вжаться в стену рядом и, затаив дыхание, ждать. Обожаю это волнительное ощущение предвкушения грядущего большого предприятия, пусть сегодня это всего лишь маленькая, скромненькая и незаметненькая вылазка по одному очень важному для меня делу. Спустя ещё какое-то – я не считал – время в полутёмном коридоре послышались шаркающие шаги, ещё через минуту в приотворившуюся дверь просунули небольшой пакет с одеждой, ключами от машины и запиской. – Я уж думал, придётся по старинке в пижаме через окно сигать. – раздражённо пробубнил я, быстро натягивая чёрную рубашку и самые обыкновенные джинсы – хоть что-то мои дуболомы сообразили правильно. О, они даже ремень положить сам догадались, чтобы с меня штаны не спадали, вот умнички, а то я что-то забыл это сказать. Дальше... Дальше на всякий случай с собой надо взять маленький перочинный ножик – вот такая вот на нашем полурежимном объекте безопасность, ничего удивительного в том, что раз в два-три месяца отсюда кто-нибудь, да сбегает. Например, я, ага. Инструкция... Найду того, кто малевал эти каракули – заставлю несколько раз писать прописи для первоклашек. Ни чёрта ж не разобрать, да ещё и в потёмках!... «Се-ме-на... бля?» – я непонимающе потёр нос. Они предлагают мне бежать через этаж, где ныне сидит наша леди Сорняк? Согласен, оба слова к ней подходят, но там недавно новую охранную систему поставили. Говорят, даже с лазерами... А, нет, понял: «Смена белья». Ну, спасибо!... Всю жизнь мечтал покататься в тележке с засраными и зассаными сорочками и трусами!... Но делать нечего – плавно залез в подогнаную к двери прачечную тележку, накрылся грязными простынями и старался дышать мало того, что ртом, чтоб вони этой поганой не чувствовать, так ещё и через раз. Спустя ещё пару минут, когда мой санитар подал сигнал о том, что за пределы больницы мы уже выехали, из тележки я – нет, не вылез! – выпал! и ещё секунд пятнадцать под ошарашеные взгляды моих балбесов позволил себе поваляться на мокром от выпавшей росы газоне, шумно вдыхая свежий ночной воздух. Никогда! Никогда я больше таким макаром не побегу! Лучше уж в бабу переоденусь, как британский спецназ делает... – Эм... Босс? – начал было Сэм, но, видимо, вспомнив моё приказание касаемо обращения, осёкся. – Сэр! Машина подана! – Да не ори ж ты во всю Йохановскую, придурок! – я отвесил ему подзатыльник – нефиг палить контору! – Какая из? – Эта! – сипло прошептав, санитар отдал мне выпавшие ключи и ткнул в тёмно-серый спорткар, на который зачем-то была накинута маскировочная сетка и кое-где воткнуты цветы с ближайшей клумбы. Я не удержался от пары тихих матерных выражений, определяющих уровень интеллекта этих олигофренов. Конспирация у них, посмотрите только! – с этой мыслью я выдернул из-за уха санитара ещё одну ромашку. Боже, с какими идиотами мне приходится работать!... – В шесть утра нам придётстя включить камеры, бо... Сэр! – пресловутая ромашка была жестоко сожрана другим санитаром. Я, нервно мотыляющий на пальце ключи и уже раздумывающий в русле «А не всечь ли ему по наглой и тупой рыжей морде, или всё же подождать ещё немного», успокоил себя тем, что ромашка вроде бы была «аптечная» и, вероятно, этот бычара подсознательно пытался таким образом восполнить недостаток витаминов для своего дальнейшего развития. – Я в курсе! – буквально прошипел я, хватая своего подчинённого за рубашку. Тот мигом побледнел и захотел испариться куда подальше. Ну, думаю, достаточно – я ещё немного посверлил этого болвана взглядом и отпустил. Нефиг лишний раз запугивать, он мне ещё понадобится... – Адью, дебилы! – показав зданию больницы средний палец, я ловко перемахнул через декоративный забор и направился к машине. Вау. Просил же чего по-незаметнее, какой-нибудь задохленький «Форд» тридцатилетней давности вполне бы сгодился. Но мои идиоты, как бы извиняясь за прачечную тележку, подогнали «А»-фиг-знает-какой-номер Ауди», пусть и не самую новую, но до сих пор впечатляющую. – Красивая тачка, нечего сказать... – отметил я, сворачивая в рулетик маскировочную сетку. Неслишком помятые цветы решил не выбрасывать – пригодятся – собрал в охапку и, завернув в так и не выброшенную инструкцию, положил на пассажирское сидение. Автомобиль завёлся с пол-оборота и я, вслушиваясь в низкий гул двигателя, очень пожалел, что не могу сейчас выжать сцепление на полную. Что поделать, мне слишком дорога моя свобода. Вот выеду на шоссе, тогда душу отведу. В навигатор вбил единственный имеющийся у меня адрес – Её. – Ну что, – я позволил себе мягко и искренне улыбнуться. Не помню, когда последний раз я так делал... – Скоро увидимся, моя красавица. Очень скоро...