Адажио

***

Иви взяла у него платок, вытерла слезы и попыталась деликатно высморкаться. — Я думала, ты скажешь, что я тебе не нужна. — Почему ты так решила? — тихо спросил он. Иви хотела одарить его взглядом, который означал «тебя не было почти два дня» и «ты сбежал», но поняла, как V очень ловко расположил у себя на руках, дабы не видеть ее лица. «Он хочет удержать меня словами. Только словами. Это его сильная сторона, не моя». — Ты бросил меня, — ответила она, вытирая щеку. — Хм, — послышалось из его груди, — Прости. Я действительно отреагировал, не подумав. Надеюсь, ты простишь меня, Иви. — Да. Я понимала, что ты вернешься, просто не знала, что ты скажешь мне, когда это произойдет, — она сделала паузу, и когда он продолжил молчать, сказала: — Я хочу извиниться за то, что… поставила тебя в такую ситуацию. Я понимаю, что это я начала все это, подтолкнула тебя к краю. Мне жаль. — Нет, нет. Может, ты и подтолкнула меня к краю, но это я сделал прыжок. Ты не знаешь, как близко я бывал к пропасти. Единственное, что меня сдерживало, это самоконтроль. Но вино лишило меня этого. И еще — страх. — Страх? — Иви взяла его руку и прижала к своей груди, ощущая ладонями силу в каждом пальце, в его запястье, — Ты ничего не боишься. — Только тебя. Иви хихикнула. — Ох, брось, не такая уж я и пугающая, — он не ответил, но поднес ее руку к маске и коснулся губами ее пальцев. Иви вздохнула, — Ты тоже меня напугал. Когда я увидела тебя снаружи в туннеле, я думала, что ты мертв. Я думала, что убила тебя. — Меня трудно убить, — V опустил ее руку ей на колени, — Тебе придется постараться. Она грустно улыбнулась. — Я хотела, чтобы ты был счастлив. Я хочу видеть тебя счастливым. Я хочу видеть, как ты улыбаешься. — Я всегда улыбаюсь. Иви снова засмеялась. — Прекрати. Перестань смешить меня. Я пытаюсь быть серьезной. — Мне нравится слушать твой смех. Не лишай меня удовольствия слушать эту прекрасную мелодию. — Ты счастлив? — Ни капли. Иви нахмурилась. — И я ничего не могу сделать? — Ничего. И не думай, что ты потерпела неудачу, Ив. Это лишь ошибка в твоем мышлении. С чего ты взяла, что счастье — это моя цель? Или что, не имея его, я нуждаюсь в том, чтобы кто-то мне его навязал? — Навязать… навязать… — Иви задумалась над его словами, — Я хочу… — она остановилась, осознав, что не знает, чего хочет. «Но я знаю, чего я не хочу. Я не хочу, чтобы он стал жестоким. Я не хочу, чтобы он снова впал в кататонию. Я не хочу, чтобы он разрывался меж мыслей. И я не хочу, чтобы он ошибся в понимании моих чувств». Она попыталась снова: — Я думала, что счастье — это просто отсутствие печали. Это же не так? Ты все еще расстроен? Все еще переживаешь из-за того, что произошло? — Ах, это гораздо лучший вопрос. Счастье — это не отсутствие печали. Счастье подразумевает, что человек доволен. Полностью. Больше не стремится к большему. Удовлетворен. Именно поэтому счастье — это коварная тюрьма, Ив, она ставит крест на росте личности. Оно запирает тебя в себе. Я никогда не буду счастлив, ибо знаю, что всегда есть нечто большее. Всегда есть, чему учиться. Можно большего достичь. Больше увидеть. Но однажды я закончу. В тот день, будь он даже последним, я не буду счастлив, ибо знаю, что это будет конец. Что касается моего беспокойства — на это я могу дать ответ. Мне неспокойно. У нас нет будущего, Иви. Ошибочно питать надежду, когда перспективы столь туманны. Его слова пронзили ее будто лезвие. Иви снова почувствовала слезы на глазах и поднесла платок к носу. — Нет будущего? Как ты можешь так говорить? Мы… — она собиралась рассказать ему об их будущем, показать ему, как он ошибается. Как счастливы… «… вот опять. Счастье. Счастлива ли я?» Она слушала, как учащенно бьется его сердце. V был теплым и пах мылом. Его тело было твердым и крепким. Она чувствовала себя в безопасности, сидя на его коленях. Он никогда больше не причинит ей боль. Он никогда не позволит никому другому причинить ей боль. Она могла расслабиться, зная, что он не сможет сбежать, не отделив ее тело от своего. «Но разве это счастье? Могу ли я остаться здесь навсегда? А он сможет?» Проблеск понимания погасил надежду, которую, как ей казалось, она обрела. Он прав. — Иви? — Я просто думаю о том, что ты сказал. — Да? — Я думаю о том, что сейчас я довольна. Завтра я могу быть не довольна. Но мне все равно; когда наступит завтра, будут другие чувства. Но не сейчас. Я не позволю завтрашнему дню уменьшить то, что я чувствую этой ночью. — То есть ты хочешь сказать, что любая попытка планировать будущие эмоциональные состояния нецелесообразна. — Да. И я думаю, что это может быть причиной того, что ты… не выдержал. Я права? Ты подумал, что сейчас что-то изменилось между нами, но не изменились обстоятельства? Ты можешь сказать мне, что произошло? Ты знаете? — Я не уверен. — Это случалось раньше? — Да. На протяжении многих лет, несколько раз. Иви сделала паузу, ошеломленная. «Несколько раз?» Она попыталась представить его, одинокого, страдающего, беззащитного. Тихим голосом она спросила его: — Откуда ты можешь знать? — Я просыпаюсь, — ответил он, — Неизвестно, сколько времени проходит, ведь после этого я всегда очень голоден, — V опустил маску на макушку ее головы, и она почувствовала, как он вдохнул, прежде чем продолжить: — Но я всегда здесь, в Галерее. Каким-то образом я всегда оказываюсь здесь. — Но не в этот раз, — прошептала Иви. — Именно. Только не в этот раз. — Потому что я была здесь. — Возможно. — Значит, какая-то часть тебя воспринимает меня как угрозу. — Я уже говорил тебе об этом. — О, Боже. Значит, это может случиться снова, в любой момент. Он провел рукой вверх и вниз по ее бедру. — Нет, это случается не так часто. Обычно это происходит из-за чего-то ужасного. Из-за какого-то неразрешимого конфликта. Так написано в книгах. — Ужасного? — Иви скорчила лицо в таком выражении, что была рада, что V не видит его. Ужасного? Они провели вечер, полный смеха, слез и любви. Это разве ужасно? Иви покачала головой. Она была уверена, что он наслаждался этим вечером. — А в этот раз? Ты можешь что-то вспомнить? — Я помню, как ты читала мне Шоу. — Хах. Я читала тебе Ницше. — Ты серьезно? — Да. Это был «Человек и сверхчеловек». Ты помнишь это? Я читала о «Воле к власти». Я надеялась, что это заставит тебя вернуться ко мне. Откуда там взяться Шоу? — Я был главным героем в «Человек и Сверхчеловек», — его голос стал задумчивым, — Очаровательно. — Разве это не пьеса о революционере, который пытается избежать преследующей его женщины? — Да. — О, V, это слишком смешно, — Иви рассмеялась, — А разве «Человек и Сверхчеловек» Ницше не об индивидуализме, правильном и неправильном? — Ты же читала. Она снова засмеялась. — И знаешь, она все же заполучает его в конце пьесы. Какое фантастическое совпадение. — Здесь нет никаких… — Прекрати, — забавлялась она. Это забавляло и завораживало одновременно. «Какой удивительный у него разум!» — Ты был без чувств, но твой разум читал тебе лекции. — У меня поразительная способность к исцелению, Иви. Если бы не это, я уже давно был бы мертв. Я же говорил тебе, меня очень трудно убить. — И я премного благодарна тебе за это, — она поднесла его руку к своим губам и поцеловала ее, — Как тебе удается быть таким сильным?

***

«У меня есть выбор: ответить ей или нет. Лгать ей или нет». V откинул голову назад, чтобы набрать воздуха. «Через несколько месяцев это не будет иметь значения. Как она отреагирует, когда я скажу ей это? Будет ли она жалеть меня? Я не смогу этого вынести. Испугает ли это ее? Она не сможет смотреть на меня, будь я даже в маске?» Он понял, что оказался в беспроигрышной ситуации. Она станет более близким и ценным союзником или уйдет и никогда не вернется. «В любом случае, у меня преимущество. Значит, правда. Больше никакой лжи». — Давным-давно… — начал он. V рассказал ей о Ларкхилле. О Валери. О камере, иглах и врачах. Он рассказал ей о темноте, холоде и страхе. Рассказал о вони, крови и боли. Он многое упустил, но он знал, что Иви все понимает. Не было ли у нее похожего опыта? Он был рад, что не видит ее лица. По мере рассказа V осознавал, что она становится все более неподвижной. Она не шевелилась и затихла настолько, что он уже не слышал ее дыхания. Он рассказал ей о пожаре. Тогда Иви встрепенулась. Она поднялась, соскользнула с его колен и встала рядом с диваном. V посмотрел на нее, но она повернулась к нему спиной, закрыв лицо руками. — Иви, — позвал он. «Ей нужно время, чтобы все это усвоить. Сегодня я больше ничего ей не скажу». — V, — ее голос дрожал от слез, — Эта камера, в которую ты меня посадил. Ты построил ее задолго до того, как я пришла к тебе, не так ли? «К чему она клонит?» Он почувствовал как его пульс учащается от тревоги. «Ответить? Она уже знает ответ, не так ли?» — Ты построил ее много лет назад. Что ты там делал, V? Спал там? Запирался там? — возникла напряженная пауза, — Ты запирал там кого-нибудь еще? «Там был один человек, охранник. Он был в этой камере некоторое время. Потом был медбрат. Тот, который любил сдирать с меня кожу, когда я был в карцере. И врач, который вводил мне под кожу едкие вещества, чтобы посмотреть, как я корчусь от боли, а потом спокойно делал записи, пока я кричал. Он тоже провел там некоторое время. Были и другие. Всех их уже нет — давно мертвы. Сказать правду? Разве она этого не заслуживает?» Он ответил медленно, осторожно: — Иногда. — Боже, V. О, господи. Он услышал, как Иви снова начала плакать. V взял носовой платок и был готов протянуть его ей, если она обернется. Она не обернулась. «Она плачет по мне или по ним?» Он опустил руку. «Я должен был солгать ей». — Сколько их, V? — тонким голосом произнесла она, не поворачиваясь к нему лицом. — Ты имеешь в виду в камере или в целом? — этот ответ вызвал новый поток слез. Иви опустилась на колени, всхлипывая. V медленно встал, поправил халат на талии и затянул длинный пояс, откладывая ответ как можно дольше. Он подошел к ней сзади, наклонился и вложил ей в руки платок. «Я должен сказать ей. Я должен». — Пятьдесят два, — прошептал он. — Нет, нет, нет! — закричала она. V выпрямился, прислушиваясь и наблюдая за ней. «Хорошо. Это хорошо. Теперь она меня ненавидит. Скоро она уйдет». Он повернулся, взглянул на дверь, ведущую в туннели. «Она знает, кто я. Никто в этом мире не знает меня лучше, чем она. Это хорошо, вот и решение. Теперь я не буду беспокоиться, что она будет горевать, когда я умру». V ждал, когда ему станет легче. Ждал облегчения, которое непременно должно было наступить. Вместо этого, с каждым задыхающимся всхлипом, который вырывался из ее маленького тела, узел внутри него затягивался все туже. «Сделай же что-нибудь, Ив, сделай что-то, чтобы это прошло. Я должен быть свободен. Я думал, что правда поможет. Я думал…» Он увидел, как она слегка повернулась к нему. «Она прислушивается. Повернись, Иви. Дай мне увидеть твои глаза. Я хочу увидеть их сейчас же». Что бы он увидел в ее глазах? Страх? «Я видел страх множество раз. Я знаю, как он выглядит. Я смотрю ему в глаза, когда стальные острия моих клинков пронзают тела врагов. Я видел, как они умирают. Я узнаю страх, когда вижу его. Ужас? Это я тоже видел. Никто не может смотреть на призрака без содрогания. Никто не может наблюдать, как я выхожу из тени без ужаса. Я тоже знаю, на что это похоже. Отвращение? Да. Я видел это в глазах нелюдей в Ларкхилле. Отвращение — самое худшее. Жалость? Увижу ли я это в ее глазах? Я не так часто вижу жалость. Лишь однажды. Я видел жалость в глазах Делии за день до взрыва. Она пришла ко мне, разбудила меня для очередной инъекции. Я открыл глаза, чтобы увидеть ее лицо над своим, и там, в ее глазах, я увидел жалость. Это было мимолетно; жалость в ее глазах исчезла, как только она увидела то, что было в моих. Что я увижу в глазах Иви? Повернись. Я узнаю. Я должен знать». Он заговорил, и был потрясен тем, каким хриплым был его голос. — Повернись, Иви. Она повернулась. Слезы остановились, но их следы все еще блестели на ее щеках. И ее глаза. Большие и карие. Ресницы слиплись от влаги. И в этих глазах было что-то такое, чего он никогда раньше не видел. Он затаил дыхание и уставился на нее. Не страх, не отвращение, не жалость. Что-то другое. Что это? Она заговорила, и ее тон был на удивление спокойным. — Если бы ты открылся мне, пока я была там, в камере. Если бы ты открыл дверь и стоял там, глядя на меня сверху вниз… если бы я знала, что ты мой мучитель. Это было бы слишком. Предательство… я бы сорвалась.

***

Иви подошла к нему, толкнула его обратно на диван и снова забралась к нему на колени. Она снова расположилась на его груди, положив голову под его подбородок. V позволил ей это сделать, не сопротивлялся, но двигался очень медленно, и Иви стала подозревать, что он смущен. «Тогда я просвещу его, но осторожно». — Когда я была в той камере, я боролась сама с собой. Сопротивлялась идее: идее, что другие люди имеют власть надо мной, что другие люди могут контролировать мой разум и мое тело. Я боролась с неосязаемым. Если бы ты пришел, если бы я почувствовала, если бы знала, что это ты пытаешь меня, бьешь меня… — его тело дернулось под ней, и он издал приглушенный вздох. Иви замолчала, дав ему несколько мгновений отдышаться, и настороженно наблюдала за ним, — Если бы я знала, что это ты, — продолжила она, — тогда бы я боролась с тобой. Не с собой. Не с идеей. Видишь разницу? Я бы не пыталась сопротивляться тебе. Я бы сдалась. Ты бы легко сломил меня, но они не смогли, — она ждала, но он ничего не ответил, — Видишь? — повторила она, слегка давя на него и пытаясь заставить его ответить. «Он должен ответить, иначе никакого прогресса не будет». V прикоснулся подбородком маски к ее макушке и прошептал: — Ты думала обо мне, когда была там? Иви легко коснулась мягкого шелка его халата. — Именно тогда я поняла, что люблю тебя. Когда я думала, что это правительство держит меня в той камере, я думала только о твоей вендетте против них, о том, как я их ненавижу и хочу уничтожить. Я думал о том, как сильно я восхищалась твоим стремлением к справедливости. О том, как ты посвятил себя свободе. Отказался от всего ради нас, ради людей. Мы были так напуганы. Нам нужен был кто-то без страха, кто мог бы заступиться за нас. Я полюбила тебя за это. Я полюбила тебя за мысль, что ты отомстишь за смерть моего отца, моей матери и моего брата. За то, что ты обладаешь мужеством, которого у меня не было. — Но когда ты вышла… — медленно сказал он. — Я был потрясена, зла, чувствовала себя преданной… и, наконец, почувствовала облегчение. Я наконец-то смогла понять… — А твоя любовь? — эти коротенькие слова не были даже произнесены вслух, а будто вырвались из-под маски с потоком дыхания, — Твоя любовь исчезла вместе с решеткой? Должно быть, да. Иви сделал паузу, понимая, что его вопрос — это критический ключ к его срыву. «Вот что является причиной неразрешимого конфликта. Он не может примирить мою любовь со своей виной. Его разум не может постичь такую любовь. Как я могу передать то, что ему нужно услышать? Лучше не усложнять». Иви слишком долго раздумывала над ответом, и V напрягся под ней, будто свернутая пружина. Она обхватила кулаками ворот его халата и не отпускала, так как подозревала, что он вот-вот начнет бурно реагировать, а она должна быть готова, что бы он ни сделал. Ее ответ был простым вопросом. — V, — спросила она, — Ты перестал любить меня, когда я была там? Конечно, он поднялся с дивана одним плавным движением, как будто собирался снова сбежать. Если бы она не была готова к этому, то оказалась бы сброшенной на ковер. Она обхватила его руками за плечи, а ногами — за талию, прежде чем он успел сделать больше двух шагов. — В этот раз ты не убежишь, — сказала она, — Сядь. «Он остановился. Он реагирует на меня. Он слушает. Он в сознании. Но понимает ли он меня?» V стоял неподвижно, грудь поднималась и опускалась, его руки лежали на ее бедрах так, будто он хотел оторвать ее от своего тела, но не очень старался. Иви крепко держалась. — Сядь, — она говорила мягким тоном, не приказывая, а скорее успокаивая его своим голосом, возвращая его из того темного места в его сознании. «Я учусь. Теперь я знаю, что делать». Иви уговаривала его, ее подбородок лежал на его плече, ее голос шептал ему на ухо. — Присядь. Присядь. Медленно, он присел на край дивана. — Мы должны поговорить об этом, — сказала она. V кивнул, но под ее телом он все еще чувствовал себя как камень, твердый и холодный. — Мы просто поговорим, — успокаивала она. Иви медленно разжала ноги, не отпуская рук, и встала на пол между его коленями. Она держалась за него, готовая к тому, что он снова попытается вскочить. Иви подняла глаза к маске. — Ты должен смотреть на меня, потому что то, что я хочу сказать тебе, ты должен увидеть в моих глазах, а не просто услышать. Понимаешь? Так что смотри на меня. Маска послушно опустилась, и Иви бросила взгляд в бездонные отверстия ее глаз. — Существует такая любовь, которая не может быть разрушена обстоятельствами. Ты, должно быть, уже знаешь об этом. На эту любовь не влияют ни красота, ни деньги, ни власть. Такую любовь нельзя принять или отдать, как награду или наказание. Она просто есть. И это все, что у нас есть, когда все остальное уходит. Это было все, что от меня осталось, V, когда я вышла из камеры. И ты — часть этого. Она пронизывает меня, и через меня она касается тебя. Я знаю, ты чувствуешь это. Я знаю, что ты видишь это в моих глазах. Так посмотри на меня. Посмотри же. Его плечи начали дрожать, маска опустилась на грудь. Иви встала и обняла его, прижимая к себе. Она прижалась губами к его уху и прошептала: — Я люблю тебя, и ничто из того, что ты можешь сделать или сказать, или твое прошлое, не заставит меня перестать любить тебя. Ничто, — Иви аккуратно вложила платок в его руку, — Ничего.