Адажио

V поднялся со стула и, протянув руку, выхватил пожелтевшую бумагу из размахивающего перед ним кулака Иви. Он видел ее лицо. «Ревность. Она ревнует. Какое конкретно из писем Одри она нашла?» Он опустил взгляд на бумагу в своей руке и прочитал первую строчку. «Мистер V. Вы говорили со мной о справедливости. Я больше не верю в справедливость…» Он посмотрел на раскрасневшееся лицо Иви. Он говорил мягко, чтобы не встревожить ее, так как видел, что его резкое движение испугало ее. Ее глаза были широко раскрыты. — Где ты это нашла? — Оно выпало из книги, — ее губы дрожали. В тоне он уловил нотки предательства. Другой рукой он притянул ее к себе и прижал к своему телу. — Одри мертва, Иви. Она умерла много лет назад. Он наклонил маску, чтобы снова увидеть слова на старой бумаге. Его рука гладила девушку, успокаивая, ощущая изгиб ее плеч и талии. Он почувствовал, как она обхватила его своими маленькими ручками, почти всхлипывая, но не совсем… она уткнулась лицом ему в грудь. «Она поражена, вот и все. Она просто удивлена». Он обнял ее одной рукой, пока читал. Письмо продолжалось: «Я больше не верю в справедливость. Верить в правосудие — значит отдать власть над жизнью и смертью кому-то другому. Кто становится арбитром? Кто принимает решения? Очевидно, что это не Бог. Я это видела. Может быть, это правительство? Доверим ли мы им свершение правосудия? Кто вершит правосудие в этом мире? Это я. Это вы. Вы должны увидеть это, мистер V. Вы должны увидеть, что это правда. Вы должны стать средством правосудия. Вы должны поднять свой клинок и сделать то, что справедливо. Ни у кого больше нет мужества. Ни у меня, ни у моего врача, ни у моего священника. Вы должны сделать это. — Одри.» — Что она имела в виду? — тихо спросила Иви. Ее голос был приглушен, но он слышал ее весьма отчетливо. — Одри хотела, чтобы я убил ее. У нее были весьма веские причины. Иви отстранилась и посмотрела на него, совершенно потрясенная. — И ты убил? — Нет. — Но ты сказал, что она умерла. V сел в кресло и уронил письмо на пол. Иви опустилась на колени, подняла письмо и прочитала его снова, опираясь на ногу. — Она говорит, что хочет, чтобы ты «сделал то, что справедливо». Она говорит, «поднимите свой клинок». Так и было? — Именно так я и сделал. — Что ты сделал? «Я делал это. Годами я вершил правосудие. Но Иви спрашивает не об этом. Она спрашивает об Одри», — его мысли вернулись в тот день. День, когда Одри умерла. Он покачал головой, — «Я так старался донести до Иви истину о жизни и смерти. Я испробовал все, что знал, наконец, даже прибегнул к этому крайнему, отчаянному поступку… схватил ее, пытал, запер и причинил ей боль. Но потом я дал ей Валери. Валери показала ей то, что я не смог. И теперь, даже после этого, я не знаю, видит ли она. Сможет ли она понять? Одри понимала». — V? Ты собираешься рассказать мне? — он почувствовал, как она сжала его колено. Он вдохнул побольше воздуха, готовясь говорить, но слова подвели его. Он попробовал еще раз, понимая, что его слова звучат тревожно для ее ушей. «Но я не встревожен. Я спокоен. Я смирился. И все же я не хочу вести этот разговор. Я хотел поговорить об этом четвертого числа. Если я скажу ей об этом слишком рано, она может попытаться остановить меня. Слишком поздно, и она никогда меня не простит. Время решает все, время — это ключ. Время». Он провел рукой по ее голове, взъерошив короткие локоны. «Она не сможет остановить меня, я не позволю ей; и она должна простить меня. Она должна. Вот ответ, который мне нужен. Я расскажу ей сейчас. Время пришло». Он сделал глубокий вдох. — Она хотела, чтобы я убил ее. Она страдала… — Она была больна? У нее был рак или что-то другое? — И да, и нет. Она была больна и желала уйти в забвение; она хотела поддержки своих убеждений. Она решила, что именно я могу дать ей это, и она была неумолима. — Значит, письмо… — Было несколько писем. Она заполнила ими мои книги. Ее аргументы были великолепны. Она была очень образованной. Ее муж был профессором в области права. Она умела привести убедительные аргументы. — Ее муж… значит, она не была твоей любовницей. — О, Боже, нет. Когда она увидела меня в первый раз, она была ужасно больна, — только после этих слов он вспомнил, что разговаривает с человеком, который никогда его не видел. С кем-то, кто был его любовницей. — Ты позволил ей увидеть тебя? — V уловил обиду в ее голосе. Он убрал руку с ее головы и стянул перчатку. Изувеченную руку он положил ей на плечо. — Ты видела меня. — Но не твое лицо, — она накрыла его руку своей. Ее глаза говорили ему, как сильно она его любит. Он наклонился к ней, перегнувшись через ручку кресла. — Ты думаешь, я хочу видеть тебя ужасно больной? — Я не могу быть такой. Ты это знаешь. — Хммм… — он не хотел продолжать этот разговор, — Я не могу так рисковать. Иви сменила тему: — Как она умерла? — Ее убили, — он вздохнул, вспоминая. — Убили?! — Иви забралась к нему на колени и обняла его. Она уткнулась лицом в его парик прямо над ухом, — И она была твоей подругой? Мне так жаль. Должно быть, это было ужасно для тебя. Он приложил маску к ее волосам и вдохнул их запах. От нее пахло шампунем и мылом, которые она использовала, купая детектива Стоуна. Она все еще была немного влажной после тех процедур. Он дышал ею сквозь маску, обнимал ее. «Она теплая. Живая. Одри же была холодной, окоченевшей». V не хотел вспоминать, прошли годы с тех пор, как он думал о ней, лежащей там, в переулке. «Вспоминать, перебирать те воспоминания, что у меня остались, — значит ли это катарсис?» — Она опаздывала на встречу. Я направился за ней, и нашел ее. Она была в переулке прямо над Галереей. Там же, где в прошлом году я нашел тебя, Иви. — В переулке? Какой ужас. — Я зашел за тот же угол, где была ты. Там же была и она. Но я опоздал, Иви. Я слишком долго ждал, чтобы направиться искать ее. — Но ты не опоздал ко мне. — Нет. Не опоздал. — И она была мертва? — Хммм, да. Это было ужасно. Воспоминание десятилетней давности все еще напоминало свежую рану. Когда он увидел скомканный дождевик, маленькие красные галоши, то понял, что она мертва, еще до того, как оказался достаточно близко, чтобы увидеть лужу холодной крови под ней. Ее миниатюрные руки и ноги выглядывали из-под краев дождевика. Убийца даже не взял рюкзак, который она несла. Она несла чай и еду для него. Анальгетики и книги. Его ножи. Злодей изнасиловал ее, убил и убежал. V наклонился над ней, разгладил плащ на ее ногах, коснулся ее лица. Ее голубые глаза были тусклыми, но она слабо улыбалась. Рана на ее шее была ровной и чертовски эффективной. Это был удар человека, который знал, что делает. — V? О, Боже, V? Кто-то тряс его. Кто-то извне. — V! Он закрыл глаза, и воспоминания поблекли. За годы, прошедшие с того момента, он научился стирать неприятные образы. Некоторые исчезали по его приказу. Лишь некоторые, но не все. Он пытался остановить все ассоциирующиеся с этим воспоминания. «Сейчас же. Остановитесь». Ментальная стена опустилась, пытаясь не впустить детей. Но они были неустанны, умоляя его позвать их матерей.* «Такие же неустанные, как и Одри. Приходите за мной позже», — сказал он им. Но все же он видел их глаза; все они стояли в переулке и смотрели на безжизненное тело Одри. Он тоже смотрел. Он откинул ее волосы с лица и попрощался с ней. Вдалеке закричали сирены. Пора было уходить. Он подхватил ее рюкзак и скрылся в тени, когда приехала полиция. Глубоко в своей норе он открывал письма, которые она ему писала. Читал книги, которые она ему принесла. Нетронутый экземпляр «Биографии Сэмюэля Джонсона» Босвелла вызвал шок. В книге была копия ее завещания. Подписанная, заверенная и переданная ее поверенному. — V! — он почувствовал сильную встряску; миниатюрные ручки схватили его за жилет и дергали за плечи. Он увидел ее. «Это Иви». — Иви… — Слава богу, черт возьми, V. Ты меня до смерти напугал. Поцелуи дождем сыпались на его голову, руки — мягкие поцелуи и легкие, будто перышко, полные любви прикосновения. Его сердце разрывалось от страсти к ней, и он крепко прижал ее к себее, не давая ей вырваться из объятий. «Она заставляет боль утихнуть. Не помогают ни ножи, ни лекарства, ни убийства. Но она делает это; она заставляет все это забыть». — V, слишком крепко. Я не могу дышать, — она боролась, прижимаясь к его груди, пока он не отпустил ее. Он слушал, как она жадно глотает воздух, потирая обеими руками ребра и глядя на него с любящим упреком. «Обладать ею — значит раздавить ее. Отпустить ее — значит дать ей дышать. Моя потребность слишком велика. Я уничтожу ее, если останусь. Я — смерть для нее». Он повернул голову и посмотрел вниз, на вход в коридор камеры. «И вы, мистер Стоун. Я выбрал вас. Я приберег вас для нее. Вы единственный, кто достоин этой роли. А инспектор защитит ее», — он повернул маску обратно к Иви и посмотрел на нее через темные линзы маски, — «Они будут смотреть на тебя без маски, как и ты будешь ясно видеть их. Хорошие люди. Единственные, кто остался». Она погладила его волосы, протягивая пальцы сквозь парик протяжными движениями. — Прости, что напомнила тебе. С моей стороны было глупо думать, что она твоя любовница. Бумага старая, но я не думала об этом. Я просто увидела имя женщины и увидела, что она назвала вас «мистер Ви». Я поняла, что она тебя знает. Я ревновала. Это было глупо с моей стороны. — Иви… — Прости меня. Я не хотела причинить тебе боль, заставляя тебя вспоминать все это, — она поцеловала его в макушку. — Ты не ранила меня, — он надел перчатку обратно на руку, — Детектив спит? — Я не знаю, наверное. Он выглядел довольно измотанным, когда я укладывала его в постель. Боже, бедняга, его пальцы, V. Надеюсь, он сможет пользоваться этой рукой, когда она заживет. V проигнорировал это. — Он знает, что ты оставила Финчу ту записку? — Нет. Я не говорила ему. Не думаю, что это имеет значение. Должна ли я ему сказать? — она выглядела обеспокоенной. — Когда отнесешь ему ужин, скажи ему. Я думаю, это изменит мир. Она нахмурилась. — А мистер Финч? Ты проверял его состояние? Вернулся ли он на работу? Что он сделал, когда увидел, что его портфель пропал? — Намного лучше, да, я заглядывал к нему, и он был встревожен, когда увидел, что его бумаги пропали. На самом деле, мы должны вернуть их ему. Это серьезное нарушение безопасности. Я знаю, что в то время ты об этом не думала, но он может потерять свою должность, если Сатлер узнает. Я уже сказал ему, чтобы он не сообщал об этом, и что все будет возвращено. В этих бумагах нет ничего, Иви. Ничего, чего бы я уже не знал. — Я думала, что поступаю разумно, и несла его сюда целых десять километров. Я подумала, что там может быть что-то, что тебе нужно. — Нет. Дневник заперт в сейфе в его кабинете. — Какой дневник? Он почувствовал волну сожаления. «Я говорю слишком свободно, не подумав, но совпадений не бывает. Тогда, полагаю, сегодня тот самый день. Не завтра, не четвертого. Сегодня. Время решает все». — Дневник доктора Сарридж. — Кто такой доктор Сарридж? — Она. Она была… моим врачом. — Она лечила твои ожоги? — Нет. У меня не было ожогов, когда я впервые встретил ее. Она была врачом, отвечающим за проект в лагере. В том лагере, о котором я тебе рассказывал. — Она вела дневник… И старший инспектор читал его. Значит, он знает. — Да. Он знает. — А Дом… я имею в виду, мистер Стоун, он тоже знает? — Нет. И не узнает, пока ты ему не скажешь. Финчу приказано не разглашать информацию из дневника. — Понятно. Ты знаешь, что в том дневнике? — К сожалению, да, но я узнал это из иных источников, — он погладил ее по щеке, — Видишь ли, Иви, я был объектом некоторых медицинских исследований. «Сильное преуменьшение». — Я выжил. Другие — нет. — Ты уже говорил мне об этом, — ее взгляд был ласковым, — Тебе не нужно говорить мне об этом снова. — Это не все. Пришло время рассказать тебе всю историю. «Время решает все». — Нет. Нет, если это тебя расстроит. — Не расстроит. «Впусти меня, Иви. Ты должна впустить меня». Она закрыла ладонью рот маски. — Нет. Я только что видела, как ты исчезаешь на моих глазах. В этом нет необходимости. Мне все это безразлично. Все это было в прошлом. Я не хочу, чтобы прошлое ранило нас обоих. Ты отомстил. Ты наказал их. Остались считанные дни до последнего удара, смертельного удара по этому режиму. Народ сплотится и вернет себе власть. Настало время будущего. Будущего, V, не прошлого. Мы уедем; уедем в Париж. Ты дал мне паспорт. Значит, ты собираешься покинуть страну. Верно? Ты ведь планируешь уехать? «Я планирую уйти, любовь моя». Он попытался заговорить, но вместо этого просто обнял ее. Крепко. Слишком крепко. «Время…» Позже, после ужина, он снова упаковал портфель Финча, пока Иви некоторое время была в камере детектива. Он знал, что она ненавидит, когда кто-то находится там. Он знал, что для нее это мучительно. «У меня нет выбора. Я не могу держать его здесь. Ни одна другая комната не защищена так, как эта камера». Он заглянул в дверь, чтобы проверить, как там она, и услышал ее голос, тихо читающий книгу. Строки напоминали «451 градус по Фаренгейту». Время от времени он слышал более глубокий голос детектива, который задавал ей вопрос или повторял предложение. Его голос всегда был низким и осторожным, расчетливым. «Я впечатлен. Он очень хорошо справляется с этой ситуацией. Но я знал, что так и будет». Он вернулся к портфелю и компьютеру. «Последние штрихи». Он пересматривал свои камеры в поисках Эрика Финча. «Я вижу, как он входит в здание, как выходит; я вижу его на парковке, но не в комнате. Теперь он знает о камере в квартире Доминика». Изображение камеры теперь было статичным. Его палец застыл на джойстике. «Изображение статично… но не сейчас», — он набрал новый код и увидел, как камера в гостиной Доминика ожила впервые за неделю. Он посмотрел на архивные записи. Это изображение было сделано вчера в 00:40 ночи. Точное время, когда Иви покинула квартиру в ночь своего визита к нему. Финч стоял под камерой, глядя прямо в скрытый объектив. В руке он держал скремблер. Финч слегка приподнял его и повертел в воздухе, показывая камере. Губы Финча сложились в тонкую линию; его глаза посмотрели на диван позади него, затем вернулись к камере. Затем он поднял маленький клочок бумаги, который оставила Иви. Он повертел его, как он делал это со скремблером. Затем он указал на пол, где лежал портфель, и снова поднял глаза на камеру. V наблюдал, как старший инспектор еще раз поднес к камере скремблер, и через мгновение экран снова стал статичным. V потер подбородок под маской. «Итак. Он хочет вернуть своего напарника и портфель. Значит, он их получит». V наклонился вперед и начал печатать. Когда работа была закончена, V с трудом поднялся обратно по лестнице в галерею. «Я устал. Скоро все закончится», — он остановился у гримерной, откинул рукой красный бархатный занавес, — «Скоро я стану самим собой. Останусь лишь я и дамы. Я… судьба и правосудие. Надеюсь, дамы приоденутся ради этого события. Я отправил им приглашения почти двадцать лет назад. У них было достаточно времени, чтобы надеть платья и украсить себя драгоценностями. Я буду сопровождать их на мое последнее представление…» Его прервал шум голосов неподалеку. «Что задумала Иви?» Бесшумно он подкрался к двум людям, говорящим негромкими голосами. Мужчина и женщина. Стоун и Иви. «Она снова вывела его?» — он остановился за колонной, — «Они в комнате с картинами. Именно там, где я люблю читать. Значит, сегодня без чтения». V отчетливо слышал их. Он заглянул за колонну, чтобы взглянуть на них, а затем отступил назад, скрывшись из виду. Иви держала детектива за локоть, направляя его, поддерживая. Они остановились перед картиной. V снова оглянулся на колонну; она показывала Стоуну «Волшебницу Шалот». «О, моя милая дама в лодке». Он отступил назад и прислушался. — Видите ли вы, детектив… — Доминик. — Да, простите, Доминик. Видите ли вы, что в этой прекрасной картине может представлять угрозу для правительства? — Нет. Я совсем этого не вижу. Для меня это загадка. — Разве вы не знаете ее историю? — Ну, конечно, мне приходилось читать эту поэму в школе, много лет назад… — Она нарушила свой долг, мистер Стоун… — Доминик. — Доминик. Она вышла из отведенной ей роли, чтобы следовать зову своего сердца. Она пожертвовала собой сознательно; она знала, что делает. Она приняла решение для себя, а не для общества; она бросила вызов авторитету. Она взяла свою жизнь в собственные руки и рисковала смертью ради… ну, я думаю, в некотором смысле ради самоудовлетворения. Она делала то, что хотела, а не то, что ей говорили другие. Она вырвалась из своей тюрьмы, мистер Стоун. Вот почему она здесь, а не в Национальной галерее, мистер Доминик. Они не могут допустить, чтобы такие изображения находились в музее. У какого-нибудь гражданина могут появиться идеи. Может быть, кто-то даже начнет думать самостоятельно, — V услышал, как ее голос понизился, — Знаете, ему нравится эта картина. — Они все прекрасны. Я никогда не видел ни одной из них. Почему эта картина здесь? — «Великий лондонский пожар». Картина была написана в 1666 году, художник неизвестен. — Почему это подверглось цензуре? — Правительство заинтересовано в переписывании истории. Я уверена, что хотя на искоренение этого конкретного исторического события могут уйти десятилетия, однажды оно вполне может стать мифом. — Но почему? — V услышал искреннее недоумение в голосе детектива. — Ну, V сказал мне, что на этой картине изображена катастрофа, которую правительство того времени не могло контролировать. Людям нужно чувствовать себя в безопасности. Они должны чувствовать, что правительство защищает их от всех страхов и катастроф. Показ этой картины демонстрирует беспомощность правительства перед настоящей катастрофой. Показывает, что их власть ложна, импотентна. Она лишь уловка. Он говорит, что все подобные картины были изъяты из общественных галерей. V внимательно слушал, но пауза оказалась слишком долгой. Он снова украдкой взглянул на Иви. Детектив, казалось, слегка повис на ее руке. V наблюдал, как мужчина медленно согнул колени и опустился на пол. Иви вскрикнула. — Мистер Стоун! Что случилось? О нет, я не должна была вас выводить. Вы еще слишком слабы. Черт, мне так жаль. У вас болит голова? Рука? Голова кружится? Вам больно? Это из-за лекарств, я знаю, что у вас от них кружится голова. Это из-за лекарств. О, Боже. Давайте я принесу вам чай, или виски, или еще что-нибудь, я не знаю. Вы чувствуете, что сейчас потеряете сознание? Вы видите меня? Вас не тошнит? На страдания Иви было больно смотреть. V прислонился к стене, чтобы ее взгляд, в отчаянии метавшийся по галерее, не наткнулся на него. «Не оставляй его, Иви. Он все еще твой пленник. Не оставляй его одного, только чтобы принести ему выпить». Он снова наклонился, чтобы видеть их. Стоун сидел на полу, молча, склонившись над своей рукой. Иви стояла рядом с ним, положив руку ему на плечо и прикусив губу. Она сделала шаг в сторону. «Нет, Иви. Нельзя оставлять пленника без присмотра. Никогда». Она и не собиралась оставлять его. Вместо этого она повысила голос. — V! Он подпрыгнул от неожиданности, так как надеялся услышать шепот. Услышать свое имя так громко было подобно пощечине. Она позвала его снова, еще громче и с бешеной настойчивостью. — V! Помоги мне! Он выпрямился, расправил жилет и рукава. Провел пальцами по своему парику, чтобы убедиться, что он на месте, а затем отошел от стены, словно отвечая на ее зов. — Да, Иви? — его голос был спокоен. «Я контролирую ситуацию». Он изменил свой голос, чтобы успокоить ее. Она попеременно то краснела, то бледнела, ее карие глаза были широко раскрыты и блестели в сияющем свете картинной галереи. Она вздохнула с облегчением, когда увидела его. — Боже, V. С детективом что-то случилось. Взгляни на него. Двумя длинными шагами V преодолел расстояние между ними. Она потянулась к нему, и он взял ее в объятия, утешая ее. Он почувствовал, как она уперлась своими маленькими руками в его бока. — Что с ним случилось, V? V присел на корточки, положив руки на колени. Он заглянул в лицо детектива. Иви стояла позади него, держась за его плечи, ее кулаки были сжаты на его жилете. Детектив Стоун не смотрел на него. Вместо этого он, казалось, смотрел внутрь себя. Его глаза были открыты, взгляд несфокусирован, и он тяжело дышал. Каждый третий или четвертый вдох сопровождался легким стоном. Он был бледным, но не совсем белым, и периодически моргал, облизывая губы. V поднял глаза на Иви, которая нависла над ним. — Неужели ты не понимаешь, что с ним происходит, Иви? — Нет! Боже, у него что, инсульт? Его сейчас вырвет? — ее кулаки крепче сжались на его плечах. Ее следующий вопрос прозвучал шепотом, — Я сделала ему больно? — она резко вдохнула на последнем слове. — Нет, любовь моя. Взгляни на него. Спустись сюда, — V потянул ее вниз. Они втроем образовали на полу маленький треугольник, — Да, боюсь, ты причинила ему боль. Ты разрушила его мир, — V поднял руку и указал на глаза детектива, — Сейчас он переосмысливает то, что когда-то было для него привычным. Все это теперь стало для него чем-то опасным. Ты сломила его разум, Иви. Ты освободила его. Он думает. Смотри, разве ты не узнаешь в нем себя? — Стоун поднял голову на звук голоса V, взгляд темных глаз ненадолго остановился на маске, а затем вернулся на пол. V продолжил: — Вот что происходит, когда твой разум открыт. Ничто уже никогда не будет прежним. До конца его жизни будет время до этого момента и время после. То же самое произошло со старшим инспектором несколько недель назад. Я видел это по его лицу. Сейчас я вижу это на лице детектива Стоуна. Смотри, Иви. Смотрите внимательнее. Скажи мне, что ты тоже это видишь. Он наблюдал за ее лицом, пока она наклоняла голову, следя за его пальцем, указывающим на глаза детектива. Он видел, как ее взгляд метался по лицу Доминика, отмечая выражения. Осознанность. Просветление. Агония. Детектив моргнул один раз, затем поднял голову, чтобы его глаза встретились с ее. V почувствовал колющую боль в сердце. «Я узнаю этот взгляд. Я не могу его винить. Я смотрю на нее так же, вот только она этого не видит». Выразительный взгляд Стоуна говорил сам за себя. — Да, V, я помню. Ему так больно. Так же больно, как тогда было мне, — она провела рукой по животу, показывая ему место, где было больно, — Что мне делать? V взял ту руку, которую она держала на животе, и сжал ее ладонь. — Что я сделал для тебя тогда? — Ты… ты обнял меня. Прикоснулся к моему лицу. Ты говорил со мной. — Это то, что ему нужно, Иви. Обними его, прикоснись к его лицу, поговори с ним. Скажи ему, что ты здесь и все понимаешь. V казалось, что эти слова задушат его до смерти. Он хотел добавить, сказать, что так будет лучше, что он исцелится и станет сильнее, но он не мог заставить себя произнести хоть слово. «Я не чувствую себя лучше. Я не чувствую себя исцеленным. Я не чувствую себя сильнее». Он взял ее руку и осторожно положил на плечо детектива. — Я принесу ему чаю, а ты оставайся с ним. Он поднялся на ноги и попытался притвориться, что его неустойчивость вызвана неудобной позой. Он знал, что это не так, но это не имело значения. Она даже не заметила. Стоун пробормотал: — Я в порядке, не волнуйся. Мне… мне просто нужно подумать. «Будущее приближается ко мне быстрее, чем я предполагал. Я вижу слепящий свет его фар и слышу рев». V посмотрел вниз на них двоих, когда повернулся, чтобы идти на кухню. Иви держала руки на плечах Стоуна, глядя ему в глаза с таким сочувствием и состраданием, какое, по мнению V, она раньше проявляла только к нему. Она смотрела на Стоуна с таким выражением лица, какого он сам никогда не смог бы ей дать. «Она никогда не увидит моего лица. Она никогда не увидит любви, сияющей в моих глазах. Она должна была увидеть сочувствие и сострадание в тот день, когда вышла из своей камеры. Вместо этого я подарил ей гримасу, застывшую улыбку. Я дал ей лед, когда ей нужно было тепло. Броню из ткани, когда ей нужно было тело. Холодное подземелье, когда ей нужен был теплый луг. Дождь. Я дал ей дождь. Я дал ей холодный, мокрый и сильный дождь. Дождь на крыше. Шторм». Он повернулся и взглянул, как она прикасается к лицу Стоуна, обхватывая одной рукой его подбородок, а другой поглаживая лоб. «Ей нужно было теплое прикосновение, надежное плечо, но я дал ей дождь», — она что-то бормотала детективу, но V не мог расслышать ее слов, — «Что есть в дожде, кроме слез?» Он прислонился спиной к стене. «Так будет лучше. Смерть заберет меня, а жизнь заберет ее. Просто принеси чай. Принеси этот чертов чай».