Не отрекаются, любя

      Наступил сентябрь, а вместе с ним и последний учебный год. В этом семестре нам предстояло сдать госэкзамены, а уже в следующем защищать диплом. Я очень надеялся, что этот год пройдёт без эксцессов.       Первой услышанной новостью стала свадьба Марины. Она всё-таки вышла замуж за своего препода, и я даже порадовался за неё. Может теперь, когда её личная жизнь обрела опору и определённость, она не станет больше цепляться к нам с Вяземским? Ага. Размечтался. Приглашая всю группу в кафе, чтобы отметить это счастливое событие, Марина демонстративно посмотрела сквозь меня и заявила, что нас она видеть не желает. — Педикам не место среди нормальных людей.       Надо было видеть лица наших одногруппников. — Марин, ты это… От счастья умом поехала? — Да с чего ты взяла ваще? — Они постоянно вместе, — её логика была безупречна! — И вообще… — Марин, они живут в общаге, дружат с первого курса, конечно они ходят вместе. Но это ещё не значит, что они спят вместе. — Тогда почему Вяземский… Почему он отверг меня? — Блядь, Марина, ты больная? Может ему твой пятый номер не нравится? И вообще! Ты что, должна нравиться абсолютно всем? — Может у него девчонка есть в родном городе? И ты ему просто не сдалась. — Да и вообще, тебе-то какое дело с кем он спит? Ты теперь замужняя, о своём мужике беспокойся, а в чужую койку не лезь.       Было отрадно слышать эти слова защиты в наш адрес. Всё-таки есть ещё нормальные люди вокруг. Конечно, узнай ребята правду, может быть и они отвернулись бы от нас. Но по крайней мере в этот момент они пытались найти логичное объяснение нашему поведению.       Не знаю, все ли они пошли в кафе или кто-то предпочёл слиться. Жажда халявы и вечный голод студента могли и пересилить неприятие к её позиции.       Я опасался только одного. У Стаса была запись нашей близости с Сашей, но к моему счастью и облегчению парень не пришёл в первый учебный день в институт. Может он и не узнает об этом инциденте? А если и узнает, то промолчит?       Поскорее бы этот год закончился!       Ни я, ни Саша и раньше старались не афишировать происходящее между нами, а теперь после заявления старосты мы стали ещё осторожнее. Правда Сашка уверял, что кардинально менять поведение глупо — тем самым мы только подтвердим высказанные в наш адрес обвинения. Я уже чувствовал себя вымотанным, а ведь это был только конец сентября.       Однако со временем стали заметны непонятные подвижки внутри коллектива. По каким-то причинам ребята разделились на два фронта, и чем дальше, тем заметнее это становилось. Дошло до того, что в тех аудиториях, которые позволяли подобное, люди рассаживались на лекциях на две колонки, оставляя середину свободной. Это было странно и непонятно.       Марина с нами больше не разговаривала. Стас, который появился на занятиях, пропустив первую неделю, сразу включил игнор. Я пытался сделать вид, что ничего не замечаю, Сашка ходил с похерфейсом, но со временем поляризация стала бросаться в глаза даже преподавателям. Что-то тёмное бродило в недрах нашего некогда дружного коллектива, и это состояние не могло длиться бесконечно. Как бы долго нарыв не зрел, рано или поздно он должен был прорваться.       В середине октября нас внезапно оповестили, что будет собрание с нашим куратором.       Когда мы учились на первом курсе подобные встречи были часты. На них обсуждались правила института, работа разных секций, куда нас активно пытались записать. Куратор мог помочь решить те или иные вопросы с преподавателями, особенно в период сессий. Явка на такие встречи была обязательна даже если у тебя самого никаких вопросов или проблем не было. Потом, уже на более старших курсах таких встреч стало гораздо меньше. Оно и понятно — люди успевали адаптироваться к новым условиям за первый год. И вот теперь нашу группу вызывали «на ковёр» всем составом.       Встреча произошла в одной из аудиторий. Наша куратор, Валентина Николаевна, была женщиной среднего возраста, она не являлась нашим преподавателем, а занимала должность м.н.с. при ведущей кафедре. Она всегда производила впечатление нормальной женщины и даже нравилась мне, как очень старшая сестра.       Когда все расселись по местам, Валентина Николаевна встала около доски и обвела нас взглядом. — Ребята, я попросила вас прийти, потому что до деканата дошли не очень хорошие слухи про вашу группу. Насколько стало известно у вас происходит то, что называется буллинг, то есть обычная травля. И мне, как вашему куратору, поручили разобраться в причине конфликта.       У меня вспотели ладони, когда я услышал её речь. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять о ком идёт речь. Та выходка Марины привела к такому результату? Но ведь никакой травли нас с Сашей не было! Нас никто не унижал, не плевал в лицо и не поливал дерьмом. Нас просто… Избегали? Дистанцировались? Моя внутренняя потребность в справедливости требовала высказаться, но в тот момент, когда я уже хотел встать, мою ладонь сжала Сашина рука. — Сиди тихо.       Тем временем Валентина Николаевна ждала ответ, но все молчали. — Ребята, мы должны разобраться в ситуации, которая абсолютно нездоровая. Может кто-нибудь уже скажет мне, в чём дело?       Я чувствовал себя выставленным на показ. Наверное именно так было с теми, кого подвергали раньше аутодафе. Кажется в Испании? Или нет. Паника медленно поднималась откуда-то из желудка. — В нашей группе завелись два педика. Вот и всё.       Я так волновался, что не понял, кто это сказал. — Давайте будем уважать друг друга и не станем ругаться. Мы взрослые люди и…       И тут началось. Словно чёртов фитиль поджог бочку с порохом. Крики понеслись со всех сторон. О чём только ребята не говорили, кричали, возмущались. Мне стало так паршиво, что захотелось выйти в окно. Господи, мы же учились вместе три года, помогали друг другу. Как? Как, блядь, могло дойти до подобной ненависти! За что?       Валентина Николаевна не пыталась успокоить и утихомирить этот гвалт. Она видела и слушала всех сразу, вот только понимала ли она хоть что-то? Наконец первый пар был выпущен, ребята замолчали. — Что ж, из того, что я услышала могу сделать вывод, что камнем преткновения стали возможные и предполагаемые отношения Вяземского и Быстрова, правильно? И часть из вас категорически это не приемлет и требует исключения их из института или хотя бы перевода в другую группу, а другая половина считает, что это их личное дело.       Опять начался гвалт, все старались перекричать друг друга. И вот тогда я впервые услышал про групповой чат. Я поднял голову и обвёл всех взглядом. Кто-то потупился и отвернулся, кто-то смотрел с жалостью. Я посмотрел на Вяземского. Он был спокоен, словно высечен из камня. — Саш, что за чат? — Они создали чат в Ватсапп, где обсуждают нас с тобой. — Ты знал?       Я чувствовал себя идиотом. Или слепым котёнком. Почему Саша ничего мне не сказал? Неужели он не понимал насколько мне будет трудно и больно узнать об этом последним? — Не успел. Я узнал уже перед самым собранием. Видел, что происходит какая-то хрень, пытался узнать подробнее. Но мне сказали только на последней паре. — Почему ты меня не предупредил? — Прости. Я не думал, что всё выльется вот в такое.       Он крепче сжал мою руку под партой. Мне казалось, что мы с ним пребываем в каком-то пузыре. Вокруг снова раздавались крики, оскорбления и ответы на них. Народ начал припоминать друг другу старые обиды и высказывать их прямо в лицо. — Посмотри на Стаса.       Я украдкой бросил взгляд на парня и поразился. Такого потерянного выражения лица я даже не мог себе представить. Словно ребёнок, который играл со спичками и внезапно устроил пожар, а теперь вынужден наблюдать как горит его дом. — Его рук дело? — Не знаю. Я не знаю, кто создал чат, но у меня две кандидатуры. — Он и Марина? — А ты ещё кого-то имеешь на примете? — Теоретически это может быть любой, кто против. — Кроме них никому до нас и дела никакого не было.       Валентина Николаевна снова дождалась паузы в дебатах. Я не представлял, чего она хочет добиться, но уже одна возможность дать высказаться вслух и тем и другим наверное была правильной. Правда лучше бы я не слышал. — Что ж, вы все высказались. Может быть теперь дадим слово ребятам? Андрей, Александр, может быть вы хотите что-то сказать? — В свою защиту? — голос Саши был полон сарказма. — Я не считаю необходимым оправдываться за свои отношения с кем бы то ни было. Это моя личная жизнь, которая никого из вас не касается. Ни я, ни Быстров не нарушали никаких правил, установленных институтом. Если кого-то не устраивает это, то это его проблемы, не мои. Мне тоже не всё нравится в этой жизни, но у меня хватает мозгов понять, что над некоторыми вещами я не властен. Если Власовой так сильно хочется обсудить мою интимную жизнь, что она создала этот мерзкий чат, то пусть для начала представит фото и видеоматериалы об этой стороне сво́ей жизни. А мы посмотрим, обсудим. Внесём свои замечания, выскажем пожелания. — Ты больной? С чего бы мне это делать? Или тебе всё-таки хочется увидеть меня голой? — Марин, когда ты уже поймёшь, что твой пятый номер не является осью, вокруг которой вертится мир? — Да что вы прислали ко мне с этим номером?! Я не виновата, что у меня такая грудь! Это природа! И здоровые гены! — Здорово! То есть тебе можно оправдываться природой, генетикой, а другим нет? Только ты как раз могла бы и решить эту проблему. Готова лечь под нож хирурга? — Да с какого хрена я должна уродовать себя? Я себе нравлюсь. И мужу моему моя грудь тоже нравится! — А мне нет. Понимаешь? Я люблю поменьше. Мне нравится маленькая грудь, не больше единички. И если ты требуешь от меня измениться под твои желания, то будь готова подстроиться под мои. — Вяземский, ты совсем дурак? Всем мужчинам нравится большая грудь.       Гогот других голосов был ей ответом.       Господи, это стало похоже на театр абсурда. Мы поливали друг друга грязью и ненавистью, словно были какими-то классовыми врагами, словно сидели на дурацком шоу, вся суть которого была в вытаскивании на всеобщее обозрение грязного белья и порочащих фактов. К горлу подступила тошнота. Я сидел за партой, спрятав лицо в ладони. Даже Сашино присутствие рядом не приносило больше успокоения. Почему? Ну почему всё вот так? Откуда столько злости? Ведь та же, ёб вашу мать, Марина. Я мог бы её понять, если бы у неё была нетленная любовь к Вяземскому, которая была бы отвергнута и растоптана им. Если бы в результате этого девушка осталась бы на всю жизнь одна одинёшенька, и не было бы у неё сил унять боль от потери. Но, блядь, сука, она же встречалась с преподавателем два или три года! Она, тварь, просила помочь ей и подыграть, когда Стас стал её шантажировать. Мы же пошли ей навстречу! Да даже если бы мы с Сашкой не любили друг друга, а просто дружили, как она могла вот так! Сука, ненавижу! — Да, блядь, я люблю Вяземского!       В аудитории воцарилась мертвая тишина. Всё уставились на меня. Наверное, это был единственный раз, когда я дал волю своей агрессии. Но, блядь, как же они меня все достали! — Люблю, ясно вам?! А ты, — я повернулся к Марине, — ты забыла уже как просила нас о помощи? Когда тебя, ебливую дуру, сфотографировали и шантажировали? К кому ты прибежала за помощью? А? Или ты поэтому так нас теперь ненавидишь? Или это был способ заставить ревновать тебя, курицу, у которой весь мозг в сиськи утёк?       Меня трясло мелкой дрожью, перед глазами всё расплывалось. Я столько всего хотел ещё сказать им всем. Тем, кто готов осуждать, кто не приемлет иного выбора, кто даже не пытается понять, что любовь не знает границ. Но внезапно появившаяся апатия погасила всё желание спорить, доказывать и объяснять. Почему я должен оправдываться? Я что, убил или украл? Я в своём праве жить так, как хочу. По крайней мере до тех пор, пока не преступаю границ закона. Да пошло оно всё нахуй.       Я схватил рюкзак и рванул к выходу из аудитории. — Андрей!