3. Принцессы бывают разные
22 мая 2022 г., 09:51
Тонкие пальчики невозмутимо выбивали размеренную дробь по инкрустированному перламутром столику. Бросающий винные отблески в свете свечей рубин в перстне сейчас был похож на кровь. Анне казалось, что даже отсюда она чувствует её густой запах, потому что не понаслышке знает, как искусно испанская инквизиция умеет «говорить».
Анна вздохнула. В свете благородных порывов Атоса придётся пересматривать первоначальный план. Не сказать, чтобы это сильно огорчило Миледи, ей всего лишь пришлось в очередной раз быстро перестроиться.
***
Точка невозврата пройдена. Это Пиралес осознавал очень хорошо. Но ещё по дороге на тайную квартиру по адресу, куда его мог вызвать лишь один человек, посол понял, что какой бы ни была новость, существенно она ничего не изменит, лишь скорректирует и, возможно, потребует больше времени и усилий, чтобы перевезти пленника в более надежное место подальше от его твердолобых друзей. Оставленный под чутким присмотром Бальтазара полуживой мушкетёр пока так ничего и не сказал, под конец прижигания, в некоторых местах достигшего кости, лишь хрипло стонал и таращился безумными от боли глазами. Пиралес ценил преданность, с сожалением признавая, что среди его шпионов такого нет, и всё зависит от того, сколько заплатишь или чем сможешь шантажировать. Но сломать можно всё и всех, смотря что, куда и с какой силой приложить. Открыв дверь своим ключом, Пиралес прошёл по абсолютно тёмному холлу в комнату, дошёл до одного из кресел и комфортно разместился в нём. — Мушкетёры подозревают, что Бальтазар выжил при пожаре. — Что ж… — ровно произнёс посол спустя какое-то время, откидываясь затылком на мягкий подголовник. — Это может стать серьёзной проблемой. Эта компания славится тем, что способна найти иголку во всём сене Парижа. — Время ещё есть. Просто сделайте то, что я скажу. — Методы наследников Торквемады не блещут гуманизмом, но Арамис скорее сгорит заживо от боли пыток, чем предаст, а Атос и компания костьми лягут, но прикопают вас, когда узнают. — Они не должны узнать как можно дольше. Пиралес был спокоен. Три настырных мушкетёра — лишь неприятный сюрприз, обстоятельство, вынуждающее немного скорректировать план на ходу и направить неуемную энергию в нужное русло. Все дороги делаются из одного материала, а уж куда — в Рай или Ад — они поведут, это другой вопрос. — Расскажите всё, что вам известно, — посол обратился во внимание. После короткого отчёта он молчал много дольше, но, наконец, поднял на собеседницу задумчивый взгляд. — Планы по переговорам оставляем. Даже если мушкетёры убедятся, что генерал Бальтазар выжил, это ровным счётом ничего не значит. Мы подадим его «воскрешение» как долгое восстановление генерала, о котором не говорили раньше времени из-за опасений за его жизнь, ведь у генерала Аламани могли остаться последователи, а его дочь не отрицала, что не готова смириться со смертью отца. — Но она ведь во всеуслышание говорила о том, что хочет найти место, где мавры будут спокойно жить, и только так сможет принять случившееся. — Это слышали мы с вами, а вкус блюда может кардинально поменяться, в зависимости от того, под каким соусом его подать. Но это лишь на тот случай, если упрямцы зайдут слишком далеко по опасному пути. Пока я не вижу необходимости кардинально менять планы.***
Арамис привычно собрал волю в кулак. Только бы выдержать. Испанцы ждут, когда он сломается, а сдаваться нельзя, даже если за ним не придут. Они всё равно стоят за его истерзанной, выжженной спиной, поддерживая и защищая. Повезло хоть в том, что палачи, уходя, уложили на живот, а не на обгорелое месиво ран. Руки и ноги заковали, а цепи натянули так, что любая попытка сменить положение затёкшего тела отзывалась сполохами боли от сбитых во время пытки в кровь костяшек пальцев до сведённых судорогой пальцев ног. Боль не оставляла ни на минуту, а введённая отрава не давала «уплыть» и хоть немного передохнуть в спасительном беспамятстве. Арамис понимал, что испанцы не остановятся ни перед чем, надеясь дожать его, чтобы завладеть хоть какой-то информацией. Но он знал себя. Что такого нового может с ним случиться? Смерть? Он уже столько раз смотрел ей в пустые глазницы, что начинало казаться, будто та махнула рукой и только наблюдает, сколько ещё ему будет фартить. Хоть ставки делай. Пытки? Их учили быть готовыми к боли. Так что Арамис был намерен оставить испанцев ни с чем. Арамис не знал, сколько прошло времени, прежде чем дверь открылась вновь. Обострённый болью и ядом слух узнал шаги. Арамис невольно перестал дышать, когда те замерли за спиной. Затягивающиеся рубцы жгли, тело молило о прохладе. Но не всегда мечты приносят желаемый результат, иногда он бывает ещё хуже, чем реальность. Когда рука в кожаной перчатке легла на израненную поясницу и вжала тело в топчан, Арамис захрипел. Вгрызаясь зубами в тюфяк, давясь прелой соломой, он заметался в оковах, натяжение которых разогнало боль до новых высот. Тошнотворный запах крови ударил в нос. Туман в глазах начал понемногу рассеиваться, лишь когда его отстегнули от топчана и подняли на ноги. Те предательски подкашивались от длительной неподвижности. Арамис ненавидел это ощущение слабости. Нужно срочно собрать остатки сил, чтобы противостоять новым мукам. — Неважно выглядите, месье Арамис. Пиралес невозмутимо прошёл вглубь комнаты и расположился на том же, что и накануне, стуле. Или не накануне? Арамис уже не пытался осознавать течение времени. Верный палач Бальтазар замер за спиной посла, разминая правую руку, затянутую в перчатку с металлическими накладками. — Что-нибудь надумали, сударь? Арамис некуртуазно сплюнул на пол сгусток крови; что-то, стукнув, запрыгало по доскам пола. Языком он нащупал раздробленный в крошево зуб. — Тогда продолжим. — Пиралес не спеша снял перчатки, аккуратно расправил их на колене и поднял скучающий взгляд на своего палача. Когда Бальтазар сорвал плотную чёрную ткань, скрывавшую до этого момента стоявший в углу комнаты «стул ведьмы», сердце Арамиса ухнуло вниз. Пока стражники генерала закрепляли ремнями руки и ноги пленника, Пиралес наблюдал за приготовлениями, возлагая на предстоящую пытку большие надежды. На его памяти ни один из побывавших в кресле не выдержал до конца, не потеряв сознание, но этому мушкетёру, благодаря действию яда, потерять сознание не дано. Едва того закрепили, как Пиралес кивнул, и снова пленник не сумел увернуться от укола смазанной отравой иглы. Посол пристально наблюдал, как на лице мушкетёра отражалось действие яда, который постепенно парализовал лицевые мышцы, отчего пытаемый не сможет кричать. Боль, не вырываясь привычным путём, уходит внутрь тела. Обычного человека можно убить за считанные минуты, но Пиралес знал, что Арамис выдержит — его подшивка донесений о знаменитой четвёрке содержала воистину занимательные рассказы об их способностях. — Захотите сказать что-то, что может меня заинтересовать, моргните, mon sher. Бальтазар немедленно вколет противоядие. Генерал усмехнулся и, ещё раз пошевелив затянутой в перчатку рукой, цепко схватил мизинец левой руки мушкетера. Его любимое время — те несколько секунд, когда жертва понимает, что скоро боль взорвёт тело, но ещё не знает, что именно станет её причиной. Ломать такого сильного соперника, как этот мушкетёр, для генерала наслаждение. Он почти с нежностью склонился вплотную к самому лицу. Крик не слышен, он виден в распахнувшихся от боли глазах. Сломанный палец на глазах синеет, тело бьётся в судорогах, перетягивающие руки ремни впиваются в кожу до синюшных полос. Кровь пока ещё не прорвалась из-под кожи, скопилась под ней, растекаясь уродливым пятном. Но Бальтазар берёт следующий палец и смотрит на почерневший, едва не вплавившийся в кожу перстень, который почему-то не сняли. Он, не обращая внимания на крик, срывает его и бросает своему хозяину. Пиралес сосредоточенно вглядывается в повреждённый огнём рисунок. Что-то смутно знакомое в нём, но посол решает разобраться в этом позже, потому что снова раздаётся отвратительный хруст, слышен приглушённый, вырывающийся откуда-то из грудины вой, и запах крови из-под вспоровших кожу запястий заскорузлых ремней окутывает комнату. Третий палец. Арамис не моргает, он смотрит неподвижными, остекленевшими глазами, а из уголков перекошенного рта течёт кровавая пенящаяся слюна. Пиралес молча смотрит на капающие на пол капли крови, слышит хруст четвёртого пальца. Но чëртов мушкетёр не моргает.***
— Какого чёрта? Неподдающаяся перевязь летит на пол. — Всё это странно, — спокойно рассуждает Атос, методично закрепляя свою и оружие. — Какой смысл посылать трёх мушкетёров для сопровождения на прогулку? Пусть даже это принцесса, — недоумевает и д’Артаньян. — Дьявол пойми какой крошечной страны, затерянной среди других, — злится Портос. — Мы поедем и будем её охранять. — Атос обернулся и внимательно посмотрел на обоих друзей. — Это наш долг, и мы отвечаем за девушку, которая сейчас находится в гостях во Франции. До полудня мы — Франция. — Но, Атос! — Успокойся. — Атос терпеливо коснулся плеча друга и помог Портосу справиться с перекрученной перевязью. — Арамис говорил, что на всё воля Господа, и каждая встреча в нашей жизни имеет свой смысл. — И давно он тебе это говорил? — мрачно скосил взгляд Портос, проверяя пистолеты. Любое упоминание погибшего друга отзывалось острой болью в сердце. — Этой ночью. Атос невозмутимо вскочил в седло, словно не заметил, как оторопело замерли Портос и д’Артаньян с занесëнными в стремена ногами. Он тоже не понимал, зачем они нужны на прогулке, где самой страшной угрозой принцессе может быть лишь одинокий олень, что живёт в окружающем Лувр парке и каждую прекрасную гостью стремится очаровать, почти всегда вызывая у тех неподдельный ужас. Если эта принцесса такая же впечатлительная, вполне справились бы и гвардейцы Рошфора, но этот сон… и слова Арамиса в нём… Атос сосредоточенно сдвинул брови, под стук копыт по мостовой вспоминая сон. Арамис, кроме тех странных слов про волю Господа, ничего не сказал, но когда наутро Тревиль сообщил о необычном поручении, Атос понял, что они просто обязаны сопроводить принцессу. А пока они дышат с ней одним воздухом, Тревиль обещал поговорить с тем, кто, возможно, в силах им помочь. Атос понимал, о ком говорит капитан. У ворот главного входа Лувра, где уже стояла карета, мушкетёры появились ровно в тот момент, когда открылась дверь. — Ваша Светлость… — среднего возраста лакей торопливо догонял девушку. Трое друзей застыли конными изваяниями. В подобном наряде незнакомка определённо вызвала бы фурор в любом обществе, но её это, судя по наблюдаемому, не волновало. Впрочем, правителям позволено то, что не позволено слугам. — Перон, — девушка резко остановилась и обернулась, сдувая упавшую на лоб прядь волос и поправляя камзол мужского платья для верховой езды, — ты знаешь, как я не переношу кареты. Я согласилась терпеть их во время официальных мероприятий нашего визита, но в остальном… Уволь! Несмотря на резкость слов, девушка смотрела тепло, что наводило на мысль о старом слуге, быть может, с младенчества верном своей прекрасной хозяйке. А девушка была определенно очень хороша: кудрявые тёмные волосы до пояса, изящная и в то же время крепкая фигура, что объяснялось как раз озвученной любовью к верховой езде. Но было в ней ещё что-то, что Атос пытался понять, когда его прервали. — Вы, должно быть, те самые мушкетёры, которых вызвал Его Величество? Атос вздрогнул, чувствуя, что только что от его взгляда ускользнуло что-то интересное, но решил обдумать это позже, а пока выполнять долг. — Да, Ваша Светлость, — соскочив на землю одновременно с друзьями, он поклонился. — Это я тоже стерплю, хотя Перон не даст соврать, подтвердив, что мне всегда удавалось, когда я того хочу, избавляться от опеки. Да, Перон, я знаю, что принцессы не лазают по деревьям и не ходят по карнизу третьего этажа, — девушка закатила глаза на едва слышный вздох слуги, — но дядюшка бы никогда не понял. А впрочем, господам мушкетёрам это неинтересно. Хорошо, я не стану шокировать Его Величество, вы можете остаться, но это позолоченное корыто убрать. Д’Артаньян едва слышно фыркнул, оценив сравнение одной из жемчужин королевского каретного двора. — Я хотела бы выбрать одну из лошадей. Уверена, Его Величество не станет возражать. Последние слова были адресованы вышедшему из дворца камердинеру, на что тот немедля согласно поклонился. Уже выполняющие своё поручение друзья пошли следом за царственной подопечной. С каждым шагом приближения к конюшне на них наваливались воспоминания. Как раз накануне пожара конь Арамиса повредил ногу во время пребывания во дворцовом парке, и королева Анна добродушно предложила не мучить животное и оставить его в королевской конюшне. Лучшие из конюхов займутся им, а Арамис может навещать верного четвероногого друга. Но потом случилась трагедия, и так вышло, что друзья увидят коня своего друга только сейчас. Незнакомка вошла в конюшню и уверенно пошла между стойлами. Кажется, она даже не смотрела по сторонам, пока не остановилась. — Седлайте его, — обернулась она на сопровождавшего их конюха. Друзья встревоженно переглянулись, но они были не в праве что-то говорить. Конь Арамиса не был их собственностью, после смерти седока и вовсе мог быть отдан другому, но суть была в том, что норовистый жеребец признавал только Арамиса, и друзьям оставалось следить, чтобы он не разбил венценосную прелестную головку. Однако, каково было искреннее удивление, когда Аполовет допустил к себе незнакомку, позволяя взять себя под уздцы. — Кстати, непозволительно даже для принцесс оставаться непредставленной. Можете звать меня Рене. Да, странное имя для девушки, но отец рассказывал, что матушка настаивала на нём, и он не стал возражать. Хотя каждый раз, произнося моё имя, она смотрела на меня с такой болью во взгляде, какая бывает, когда теряют очень дорогих людей. Друзья вежливо промолчали, как никто понимая девушку, судьба которой никак не связана с их другом, но мать которой поняла бы их чувства сейчас.
