целовать солнце на прикрытых веках

get scared — get out while you can

душно. ванитас задыхается, срывая галстук с шеи. тяжёлое дыхание оседает на поверхности серебряного зеркала — ванитас хватается за него руками, сползая на пол, и стекло падает следом, разбиваясь вдребезги. ванитас вздрагивает от громкого звука и невидящим взглядом проводит по полу, касаясь осколков. на нём нет перчаток — руки совершенно голы, пальцы в шрамах бледные и несовершенно длинные, такие неправильные, такие ужасающе неприятные. ванитас морщится, глядя на них, и намеренно проводит по разбитому стеклу, оставляя на полу кровавые разводы. он заслуживает наказания за своё несовершенство — луна уже наказала его отвратительной меткой на запястье. стекло не сделает хуже. душно. ванитасу некомфортно в одежде — он стягивает пальто и галстук окончательно, на рубашке остаются красные пятна, на которые он не обращает внимания — надо избавиться от всего неправильного, надо избавиться от всего, что мешает. мысли душат, ванитас ломает руки, хватается за голову, сгибаясь пополам, и мысленно умоляет — «господи, если ты есть, избавь меня от самого себя». его резко бросает в холод — открытое окно даёт о себе знать, и ванитас вздрагивает, когда тревога ощутимо бьёт в спину раскалённым добела ножом. внутри — неприятно, просто отвратительно, и хочется с корнем вырвать это неприятное и отвратительное, это нечто, мешающее нормально дышать. в животе ползают черви — и хочется вспороть плоть, пустить кровь по земле, лишь бы не чувствовать больше ничего, лишь бы не быть таким. ванитас в панике хватается за первый попавшийся под руку осколок — он оставляет порезы на тонких ладонях и обжигает отчего-то ледяные пальцы. ванитас в панике проводит стеклом по рукам, не снимая рубашки. он не видит ничего перед собой, зрение покидает его на какие-то секунды, сплошная темнота — и непрекращающиеся голоса в голове. «ты заслужил, ты заслужил, ты заслужил» ванитас задушенно вторит этим голосам, бледные губы без перебоя повторяют одно и то же, не останавливаясь ни на секунду, потому что ванитас хороший мальчик — он закончит начатое, он должен наказать себя. его голова — его главный враг. его голова говорит, что необходимо наказание. и кто ванитас такой, чтобы не послушаться? он останавливается всего на мгновение, когда слышит хлопок двери где-то в стороне от себя. голоса затихают, когда возвращается зрение — он в ужасе смотрит на свои руки, изрезанные, утопающие в крови. на них нет живого места — ванитас постарался на славу, ванитас действительно показал своим мыслям — смотрите, я могу это сделать, я могу! ну же, вы видите? я выполнил задание, так где же успокоение? почему не становится лучше? почему мне всё ещё больно? он в ярости отбрасывает осколок к окну, со стоном закрывая глаза руками и пряча позорные слёзы, смешивающиеся с кровью и стекающие вниз по щекам непонятным кровавым месивом. не слышит ни шагов, не зовущего его голоса — подавляет всхлип, а голоса в голове возвращаются, смешиваются и гулом разъярённой толпы вопят отовсюду — «неужели поверил собственной голове? такой наивный, аж смотреть жалко». так жалко, что аж плакать хочется, так плачь же, о, ванитас отвратительнейший! или стыдно? не нравится чувствовать себя слабым, да? ванитас душит мучительный вой. ему хочется ответить, хочется заглушить голоса собственным криком, хочется заткнуть, только бы больше не слышать, не ощущать растущее в груди отвращение к самому себе. он в страхе отскакивает назад, когда ощущает тёплое прикосновение к своим ладоням. такое тепло чуждо — непривычно и до ужаса пугающе, он давит крик в горле, пока не определяет перед собой ноя — тот смотрит на него испуганно и очень взволнованно, шепчет что-то успокаивающее, чтобы ванитас не боялся его, и ванитаса как будто прорывает — он хватает ноя за руки и отчаянно шепчет, не сдерживая более слёз: — спаси меня. спаси меня от самого себя, ной, я умоляю. я иду ко дну. он переходит на шепот в самом конце, голос его хрипит и срывается. его слабое тело дрожит, как осиновый лист на ветру, и ванитасу вдруг становится вселенски холодно одному — одиночество разрушающей волной обрушивается на него, и слёзы льют с новой силой. сердце ноя разрывается от боли и бессилия. видеть ванитаса таким — невыносимо. видеть страдания ванитаса — так лучше страдать самому. ной отдал бы всё, только бы забрать себе все его переживания, все его разрушающие существо мысли, только бы вновь увидеть его улыбку — не ломаную, не пропитанную насквозь фальшью. и ной старается, как может — он протягивает свои руки вперёд, обхватывая ими ванитаса, и прижимает к себе. ванитас холодный, несмотря на то, что несколько минут назад задыхался от духоты. ванитас холодный, но он инстинктивно хватается за ноя в ответ, ища тепла. и он его находит. ной — вечно горячий ной — обнимает его крепко и очень, до одури доверчиво, дарит ему поцелуи в макушку безвозмездно и гладит по волосам. ной добрый, он шепчет приятные слова и успокаивающе покачивает из стороны в сторону, позволяя выплакаться, избавиться от всего этого. ванитас похож на мотылька, летящего к огню и сгорающего в процессе. ной — свет. ванитас недостоин света, но ной из раза в раз убеждает его в обратном. с каждым разом он обнимает крепче, целует нежнее и говорит, говорит, говорит столько заботливых слов, что у ванитаса кровь в жилах закипает. не останавливайся. пожалуйста, не останавливайся. не бросай меня, умоляю, только не бросай меня. ной словно читает его мысли по напуганным глазам — целует холодный нос, слабо улыбаясь. «не брошу» — виднеется в его взгляде, и ванитас тает. ной зажигает лампу на столе, поднимает ванитаса на руки и относит к кровати. одной мимикой спрашивает, можно ли снять рубашку, и ванитас робко кивает, позволяя. теперь, когда голосов не слышно, а мир воспринимается по-прежнему, становится стыдно за собственную беспомощность. он старается не смотреть на истерзанные руки, пока ной аккуратно стягивает с него окровавленную рубашку. ванитас старается не смотреть на ноя в этот момент — всё ещё страшно. ной терпеливо обрабатывает раны, и ванитас старается не издавать звуков. ной целует места порезов, а ванитас кусает губы, и тепло разливается в глубине души. он подготавливает их ко сну — вытирает лицо ванитаса и перебинтовает его руки, убирает стекло. а после укладывает в постель, ложась рядом. луна любопытно заглядывает в окна, наблюдая за тем, как ной нежно целует ванитаса в лоб, что-то шепча. ванитас чему-то кивает, закрывая глаза. и ему больше не холодно.