целовать солнце на прикрытых веках

ванитас широко распахивает глаза, ощущая, как грязные лапища осознания обхватывают его шею, сдавливая горло, и медленно задыхается. он не понимает, где находится — всё такое тёмное и страшное, что паника накатывает в несколько раз быстрее обычного. ванитасу больно — физически и морально — находиться в таком состоянии безызвестности, когда тебя душит страх, и ужас сдавливает грудь с такой силой, что ещё секунда — и она сплющится, убивая моментально. темнота кажется чужой — ванитас видит глаза, что смотрят на него. ванитас видит, как они пристально наблюдают за каждым его движением, как будто им нравится смотреть на его страдания, как будто они глубоко удовлетворены тем, что ванитас страдает — ужасно, отвратительно страдает. они словно питаются энергией его отчаяния. глаза слезятся, но отказываются темнеть, и ванитас продолжает задыхаться, хватать ртом воздух, но всё безуспешно, всё бессмысленно, и глаза всё так же пристально впиваются в него взглядом, и всё так же некому его спасти. ванитаса бьёт дрожь, когда в темноте в дальнем углу мелькает пальто ноя. он хочет позвать, привлечь внимание, но ной и так смотрит на него — безразлично, холодно, с отвращением. ванитаса как будто окатывает ледяная волна атлантического океана. он панически бегает взглядом по его телу, лицу, одежде и рукам, но всё никак не может понять, что не так, что произошло, где его ной, где его любящий, милый, заботливый ной? где его наивный, нежный ной, который никогда не смотрел на него так, который никогда не желал ему боли, который был готов отдать всё ради него? кто этот человек? досада вскипает в груди ванитаса, когда мысли вдруг разлетаются ворохом потревоженных мух. ной… предал его? верно? его хороший, любимый ной… бросил его? смотрит на него теперь ледяными глазами, равнодушно отворачиваясь, так, что сердце ванитаса пронзают тысячи ножей, и он едва сдерживает слёзы от пронзающей всё естество боли. единственный человек, которому доверял ванитас, единственный, кому ванитас открыл себя настоящего, единственный, кому ванитас позволил увидеть свои шрамы — уходит, даже не глядя на то, как он медленно погибает в руках своего же сознания. ванитас ощущает вселенское одиночество и такую же по масштабам обиду, и слёзы больше ничто не сдерживает — они водопадом скатываются вниз по его щекам, и он глушит всхлипы в кулаке, кусая кожу до крови. ванитас знал, что нельзя доверять — нельзя открываться, нельзя, нельзя, нельзя, ванитас знал это как никто другой, его предупреждали тысячу раз, что привязанность ничем хорошим не кончится, но он снова, снова наступил на те же грабли, когда позволил ною прикоснуться к себе. ванитас обхватывает колени руками, как будто это поможет ему спасти себя от предательства. как будто это поможет ослабить тоску в душе и остановить рыдания. ванитас видит свет под закрытыми веками, яркими пятнами расплывающийся, подобно маслу, и хватается за грудь в агонии. а потом он просыпается. резко, со слезами на глазах, распахивает веки и не сразу понимает, что только что видел сон. он всё ещё задыхается, в ушах шумит кровь, и он не слышит ничего, кроме своего бешеного сердцебиения, а ощущение чужих рук на теле только пугает ещё сильнее, и он вырывается, отчаянно пытается освободиться, не видя перед собой совершенно ничего, пока не слышит сбивчивый полушёпот прямо над собой. — …ванитас, эй, ванитас, это я, я, всё хорошо, эй, — сознание проясняется, и перед глазами возникает ной в одной ночной рубашке, с запутанными волосами, заспанными глазами и до ужаса взволнованным видом. ванитас замирает всего на секунду, и вдруг все кадры из сна моментально затапливают разум, и его снова нещадно накрывает истерика. он трясётся, воя в голос, уже почти не боясь, что его отвергнут, потому что ной обнимает его доверчиво, потому что вот он ной — настоящий, его ной, тот самый любящий и заботливый, тот самый, что оставляет нежные поцелуи на смоляных волосах, его ной, который прижимает его к себе близко-близко, как самое дорогое на свете сокровище, и шепчет, шепчет, шепчет успокаивающе, позволяя ванитасу плакать, уткнувшись ему в грудь, защищая его своим теплом и поддержкой, давая понять, что ему можно доверять. что он не будет осуждать. ванитас мелко дрожит, когда ной чуть отстраняет его от себя, заглядывает в глаза, что сияют ярче миллиардов звёзд, и чувствует аккуратные поцелуи на покрасневших веках и мокрых щеках, которые ной любовно растирает пальцами, целуя и целуя, одаривая ванитаса самым тёплым и сокровенным, что только может быть, и ванитас оттаивает, он доверчиво подставляет лицо и шею под поцелуи, тяжело дыша, и крепко цепляется за ноя руками, не желая отпускать ни под каким предлогом, пока ной, хозяйничая, вплетает свои пальцы в его волосы, жарким шёпотом едва касается покрасневшего уха — «я рядом, я здесь, я с тобой, ванитас, я люблю тебя так сильно, что ни одного океана не хватит на то, чтобы выразить моё обожание. ты восхитителен, я никогда не покину тебя, никогда, слышишь? люблю тебя, моя душа, моя любовь, моя часть, не смогу жить без тебя, ты так дорог мне». ванитас всхлипывает, прижимаясь ближе, и плавится от происходящего, такого правильного, такого убивающего его всего и возрождающего одновременно, такого восхитительного. и ванитас снова задыхается, — но уже не от страха, а от вопиющей любви и нежности, от ласки и дурманящих разум поцелуев. ной целует его губы, выбивая стоны, и ванитас не может оторваться от него — от его губ, его обожания, не может перестать желать его всем своим сердцем. он дрожит, ощущая руки ноя на своих бёдрах. ладони мягко оглаживают их, потому что ной добрый, ной милый, ной самый лучший, он никогда не сделает больно, никогда не оставит. ванитас вновь засыпает долгое время спустя, обхватив ноя всеми конечностями. больше ему не снятся кошмары — ной отпугивает их грозными взглядами и любяще целует ванитаса в макушку.