Ржавый лёд

      Однажды я прочитал, что у человека нет инстинктов. Удивительно.       Хотя бы потому, что всё неосознанное, совершенное мной в жизни: например, точное знание из нихера, что падая на лёд, нужно беречь голову, или смутная тревога при виде неизвестного здоровенного жука и полное отсутствие желания как-то с ним взаимодействовать, — я именовал именно шестым чувством. Знаний ведь не было особенно никаких: ни о падениях, ни, тем более, о жуках. Но, как оказалось, всё, что я называл инстинктами, было всего лишь работой моего мозга, изрядно накопившего какой-то там невъебенный опыт. Этот самый мозг был способен принимать решения настолько быстро, что ход собственных же мыслей отследить было попросту невозможно.       Но…       Короче говоря, в тот момент все эти инстинкты, работа мозга и прочая чушь дали основательный сбой: ноги сами вдарили полный вперёд и понесли меня аккурат за Саске и Саем — прямо по чавкающей слякоти. Частью сознания я понимал, что это полный аут: ну зачем, ну куда, и так ведь ясно, что потом будет очень больно и плохо… И тем не менее, меня несло быстрее, чем я успевал думать. Затормозил я лишь тогда, когда Сай и Саске, услышав быстрые шаги за спиной, настороженно обернулись.       — Наруто? — опешил Сай, завидев меня. Тусклый свет фонаря, преломляясь, осветил его удивленное лицо, сделав его похожим на восковую маску. — Ты чего?       Я ничего не ответил, пытаясь отдышаться, и бросил быстрый взгляд на Саске. Он стоял чуть поодаль: полукруг света рассеивался перед ним мягким пятном, задевая мыски его кроссовок, а бархатная снежная синева смазывала черты его лица нечеткими акварельными мазками. Длинная тёмная чёлка рассыпалась по его вискам, тени залегли под ней, как расплёсканный деготь — запыленный, пепельный морок скрыл выражение его глаз, а я всё стоял, пытаясь преодолеть невыразимое, тяжелое чувство, глодающее меня изнутри.       — Не видел тебя сегодня, — продолжил Сай. — Хотел что-то?       — Нет, — ответил я, прокашлявшись. — Увидел вас, решил нагнать.       Саске продолжал стоять неподвижным изваянием, молча и засунув руки в карманы, а потом неожиданно сделал шаг навстречу, заступив в круг жёлтого нерешительного света и поднял на меня взгляд: открытый, выжидающий, поддёрнутый странно отчужденной дымкой.       Будто бросал мне вызов.       Вон он я, такой, Наруто. Смотри. Вывезешь?       — Ты домой? — уточнил Сай.       — Да. А вы?       Сай неуверенно посмотрел на Саске и открыл было рот, собираясь что-то сказать, но будто передумал и снова повернулся ко мне.       — Тоже, — наконец, мягко ответил Сай.       Я пнул мыском ботинка лёд. Тот пронзительно треснул, с отчаянным визгом брызнул битыми стеклянными осколками.       — Ну, мы пойдём. Нам туда, — Сай небрежно махнул рукой в строну остановки, противоположной от моего дома, и снова выжидающе взглянул на Саске.       Я смотрел, как его ладонь неуверенно замерла воздухе рядом с рукой Саске, а потом жалко опустилась, и почувствовал, как внутри что-то задрожало, взревело, заскреблось когтями, отчаянно пытаясь вырваться наружу. И вырвалось. Быстрее, чем я успел осознать. Быстрее, чем успел подумать. Горькими, нескладными, рваными словами.       — Вместе?       — Ну, — замялся Сай. — Да.       Саске раздражённо прицокнул языком и опустил голову, прикрыв глаза ладонью.       — Су-ука…       — Наруто.       — Вот же сука… — приглушённо выплюнул я, закипая от ярости. — Это этого не было? — я махнул в сторону Сая рукой. — Этого, значит, не было, блять?       — Немедленно заткнись и…       — Нет, это ты сейчас заткнешься и будешь меня слушать, — мой голос злобно дрожал. — Это твоя причина? Ничего не было у нас, Наруто, тебе показалось? Да я из-за тебя, бляди…       — Наруто!       — Из-за тебя, бляди, я… Посмотри на меня!       Я сжал кулаки, чувствуя, как изнутри распирает злость. Саске отнял ладонь от лица и поднял на меня глаза, а я не сдержался.       Вызов, значит.       Будь по-твоему, ублюдок.       Я рванул вперёд и, замахнувшись, что есть сил врезал ему в скулу. Костяшки пальцев мгновенно обожгло тупой, ноющей болью — удар вышел смазанным. Саске пошатнулся, но устоял на ногах.       — Ты чего как с цепи?.. — взвыл Сай. — Твою мать, Наруто!       Он неожиданно возник справа, попытался меня осадить, бросился наперерез, но я резко оттолкнул его локтем, отчего тот поскользнулся и упал на лёд.       — Ты идиот, по лицу бить?! — заорал Саске, сплевывая кровь.       — Поплачь ещё, — бросил я, леденея от злости, и зашагал прочь, не оборачиваясь.       Я не помню, как оттуда ушёл.       Тёмный, густой пролесок вскоре сменился мокрыми огнями уличных фонарей и горящими глазницами обветшалых, облупленных пятиэтажек. Машины хрустели зимней резиной по наледи, деревья чернели влажной февральской сыростью, обрастая дорожной сажей, а я шел и отстраненно думал: почему Сай?..       Назвал блядью… Надо же.       Этот ещё и спасать его бросился…       Надо было ударить сильнее. Заслужил.       Какой пиздец…       А потом думал: во мне ведь живого места уже не осталось, нечему уже болеть, но болело так, словно мне в легкие влили раскаленную сталь. Жгло изнутри, душило.       Раньше, стоило мне задуматься о причинах ухода Саске, я вспоминал совершенно иное: перебирал, обсасывал все наши ссоры, его слова, мои слова… Саске часто придирался, как мне казалось, к мелочам: что-то на него находило неясное, разом мрачнело лицо и он начинал цепляться к любой ерунде, к каждому слову. Выглядело так, словно он делал это специально. Зачем только — понятия не имею.       Еще он пытался доказать мне, а на деле — самому себе, что независим. Я сделал такой вывод, потому что он мог в любой момент встать и уйти посреди ночи, ни о чём не предупреждая, а я потом просыпался и понять не мог, куда он пропал. Он возвращался и говорил: за сигаретами, что ты меня контролируешь?       А сам при этом контролировать пытался ещё как. Это не покупай, это не трогай, то не делай, туда не ходи. Порой это чередовалось с периодами странной отрешенности, когда его вообще ничего не волновало — ни где я, ни что со мной — и иногда мне даже казалось, что у него напрочь пропадала потребность в близости. Ключевое слово — казалось, потому что его непонятная, но забавная особенность, которая топила моё сердце в нежности к нему — целоваться, крепко прижимая ладонью мой затылок, выдавала его с потрохами. Как кот, упирался лбом в лоб, а потом целовал, не давая шанса выбраться. Словно боялся, что я сбегу или отстранюсь первым. Этого он почему-то вытерпеть не мог.       И всё же…       Выходит, Сай. И с каких пор? Как долго это длится? Мог ли он уйти в никуда и связаться с ним после меня, или же всё это началось прямо за моей спиной?       Я покачал головой: кого я обманываю… Очевидно — это произошло не вчера.       Бесснежный стылый ветер выскользнул из-за угла, ледяными пальцами забрался ко мне под куртку, поднялся мерзлым бесплотным комом до самого горла, обжёг и защипал повлажневшие щеки.       Я всё ходил и ходил по обречённым тёмным улицам, холодным и безлюдным, и слушал, как плачут тающие снегом карнизы и крыши — по их металлической глади текли ржавые горькие слезы. Ветер рыдал, пытаясь задуть фонари, бился о промёрзшие стволы рябин, и те качались, оглушенные и пьяные. Я не заметил, как забрел в какой-то незнакомый район: долго плутал там, как обездоленный, окольными путями пытаясь нащупать путь к своему дому.       У неприметного, испещрённого чёрными гримасами барака, мимо которого я шёл, раздался беспокойный шум. Тусклый блеск наваленного горкой угля смазывал тёмные детские силуэты, снующие у наглухо забитых досками окон подвала. Сквозь щели всплесками зажигалок мелькали оранжевые искры, освещая битые стекла и густую подвальную тьму. Дети возбуждённо шумели, суетились, и от этого веяло неясной опасностью.       — Что делаете, малышня? — спросил я, подойдя ближе.       Дети замерли: все четверо. Навскидку каждому было лет по десять. Перемазанные в саже, напуганные, они немного расступились. Самый крайний и хулиганистый на вид мальчишка виновато попятился назад.       — Ничего, — буркнул один из них и спрятал в карман нечто похожее на петарду.       Неожиданно раздался жалобный, протяжный грудной вой, и из-под угольного завала выскочила худая и невероятно грязная тень. Тень чихнула, и в её рыжей усатой морде я узнал уже известного мне кота.       — Усратыч, — удивлённо произнес я.       — Хватай! — крикнул один из пацанят и схватил кота за пушистый хвост. Кот заорал и мертвой хваткой вцепился ему в руку.       — Вы что творите, придурки? — опешил я.       Я резво двинулся вперёд, распихивая разбегавшееся с воплями хулиганье, не без труда отцепил от тут же бросившегося наутек пацана напуганное, орущее от боли и ужаса животное и кое-как запихал его себе за пазуху. Маленький, худой, бессловесный мой заложник царапался и гортанно рычал, пытаясь выбраться из плена моей куртки, а я все пытался его успокоить, поглаживая сквозь плотную ткань в районе своей груди выпирающий бугор с его мохнатым тельцем.       — Имя не нравится? Ничего, — говорил я ему, — мне тоже много чего не нравится. Всё, не вопи, чокнутый. Ты спасён.       Кот просьбам не внял и продолжал орать, переходя с грозного рыка на жалобное мяуканье, а уже у самого дома, наконец, притих, видимо, смирившись со своей участью и сжавшись дрожащим тёплым клубком.       — Имя и впрямь не очень, — задумчиво произнес я, отпирая дверь. — Не помню я, как Саске тебя называл… Уссурач… Уссураточ… Тьфу, — пожаловался я коту. — Да и неважно это уже.       Стоило мне переступить порог квартиры и включить свет, кот извернулся ужом, выскользнул из-под куртки и рыжим всполохом понёсся куда-то во тьму квартиры. Я добрался до кухни, достал аптечку, попутно оглядев искалеченные руки. К наливающейся ссадине на кулаке добавилось несколько глубоких, рваных царапин. Я пару раз сжал и разжал кисть, проверяя, не выбил ли костяшки пальцев. Не выбил. Драться я умел с детства, только вот… Перед глазами вспыхнуло: я замахиваюсь, бью Саске по лицу, но в последний миг рука отчего-то соскальзывает, и удар выходит смазанным.       Я зажмурился, прогоняя воспоминание прочь.       Обработав руку первым попавшимся на глаза заживляющим бальзамом — оранжево-желтым и жутко воняющим не то сырым мясом, не то серой, — я оглядел посуду в поисках той, что могла бы сойти за миску, вздохнул и налил воды в обычную тарелку для супа. Поставив её под подоконником, подумал немного и нарезал ещё и колбасы. Кот запах еды проигнорировал и вскоре, после недолгих поисков, обнаружился под диваном: забился в самый дальний угол и испуганно и злобно оттуда смотрел.       Я достал из кармана джинсов телефон и набрал Кибу.       — Собачьи упряжки свои забирать будешь? — спросил я его. — Ага. Сегодня? Киба, ты там говорил вроде, что у тебя сестра зоомагазин открыть хочет? Захвати что-нибудь для котов. Котов, а не котлов, говорю. Миски там, лотки… У меня кот теперь живёт. Сам ты ёбнулся… Все, Киба, давай. Жду.       И повесил трубку.       — Не люблю я котов, — пожаловался Киба, сгорбившись в коленно-локтевой у приземистого дивана и пытаясь достать рукой до перепуганного животного.       Под потолком комнаты нервно потрескивал электрический свет одинокой оголенной лампочки, стекая по светлым обоям желтоватыми разводами. Киба пришел спустя час после нашего разговора с пакетом разнообразной кошачьей утвари — все это добро теперь валялось у нас под ногами, на ковре, наполовину выпотрошенное.       Я понятия не имел, сколько хлама, оказывается, нужно одному животному. Мне, выросшему в условиях, где явно было не до содержания в доме милых зверюшек, такое было в новинку: надо же, где-то существовали счастливые люди, которые всё это придумали и продали другим счастливым людям, способным потратить время на заботу о любимце… Чего только стоили игрушки в виде цветастых узких палок, похожие на удочки и облепленные перьями и мехом, немыслимого цвета мыши и мячи. На немой вопрос в моём взгляде Киба лишь отмахнулся, мол, не благодари, и, выслушав краткую справку о спасении, вскоре на пару со мной приступил к выуживанию пострадавшего из-под дивана.       — Они хитрые, мстительные, себе на уме, — продолжил он недовольно. — Ты его пнешь случайно — он тебе в тапки нассыт. А собаки верные. Домой придёшь и сразу видно, что тебя любят, встречают… А это — тьфу.       — Собаки всем готовы на шею броситься. Враг то или друг, — возразил я, неуверенно предлагая ему стержень от отпаривателя. — И шумные. А коты только к одному хозяину привыкают.       — И чё хорошего… — пробормотал Киба. — Убери палку свою, мы его так только напугаем.       — А что хорошего, когда тот, кого ты считаешь своим, на самом деле чей-то ещё?       — Не знаю…       Киба предпринял еще одну попытку достать рукой до кота, шикнул, потерпев неудачу, и поднял на меня глаза.       — Мы о собаках вообще сейчас?       Я неопределённо пожал плечами и не нашелся, что ответить, нервно сжав пластмассовый стержень от отпаривателя. Эпизод с Саске и Саем отошел на второй план, пока я был занят спасением кота, а сейчас я то и дело мысленно возвращался к нему, каждый раз внутренне сжимаясь от горькой обиды, стыда и злости. Меня распирало желание поделиться с Кибой пережитым в парке, но как-то обтекаемо, что ли… Не говорить же ему напрямую о Саске. Хрен его знает, как он отреагирует.       — Узумаки, тебя что, баба бросила? — продолжил допытываться Киба. — Что случилось?       — Киба, да какая баба ещё…       — Ну, — хмыкнул он. — Де-евушка.       — Не девушка.       — Так, — насторожился Киба. — Погоди…       Он поднялся с пола, забыв про кота, замер и напряжённо всмотрелся в меня, переводя взгляд с моего насупленного лица на сжатый кулак, измазанный в бальзаме — кожа вокруг костяшек пальцев чуть припухла и раскраснелась.       Всё-таки лучше не пытаться развивать с Кибой диалог на эту тему. Ладно я, но Саске… Конечно, я был зол, но подставлять ещё и его — было бы чересчур.       В груди словно разверзлась сосущая пустота, гулким эхом — голос Саске, громче рёва пылающих догм, шепнул: думаешь только о себе… И всё — стою, словно облитый грязью, а понять причину вони не могу. Вроде бы всё сделал правильно, нигде не ошибся — но врать Кибе, даже во благо, неожиданно показалось мерзким и противоестественным. Будто нащупал во тьме, пустой и мёртвой, недостающее звено разорванной цепи и вновь выпустил из пальцев, так и не разглядев.       — Никто меня не бросил, — наконец, сказал я.       — Никто тебя не бросил, — передразнил Киба. — Я уж думал, сейчас другое скажешь… Это из-за «никто»? — он понимающе кивнул в сторону моей руки. — Кому морду хоть набил?       — Тебе зачем?       — Да интересно просто.       — Меньше знаешь, крепче спишь, Киба.       — Слушай… А вы с Саске почему разъехались?       — Как это связано?       — Бабу не поделили, что ли?       — Что? Нет, — я покачал головой. — О чем ты вообще думаешь…       — Да ни о чём, — отмахнулся тот. — Неси лучше колбасу свою, иначе мы его час оттуда выкуривать будем. И это… Ты не парься. Одна ушла, придёт другая. Значит, не судьба… Блять, или отпаривателем лучше?..       Кота мы все же достали. Я вспомнил и отыскал на кухне брелок с лазерной указкой, принадлежавший Саске, и кот довольно быстро купился на эту уловку. Киба некоторое время висел на телефоне, прижав его ухом к плечу, пытаясь одной рукой держать кота, а другой — осматривать его, и следовал советам своей сестры, в то время как мне хотелось скорее его спровадить.       Шок медленно испарялся, уступая место тяжёлым, неподъемным мыслям. Я ни на чем не мог сосредоточиться — Киба этот, кот, какие-то лазерные указки… всё это казалось бессмысленным и неважным рядом с моей неутихающей болью, и я действовал, как в тумане, раз за разом возвращаясь к раздирающим душу образам, где Саске и Сай…       Да, кот здоров, это отлично, спасибо, Киба, за помощь и всё такое…       Конечно, я позвоню во все ветеринарные станции разом, если что-то случится.       И во все ветклиники. Обязательно, как же без этого. Шутишь, что ли?       — Ты только это… — смущенно обратился ко мне Киба перед тем, как уйти. — Сестра сказала, что у взрослых кошек интеллект как у трехлетних детей, — добавил он с видом эксперта. — Не гони на него, если что, это бесполезно. Они только ласку понимают, наказывать, орать — не поймет за что, не собака же. И еще… Проблемы будут — звони мне.       Конечно. Только уйди.       — Договорились, — заверил его я с вымученной улыбкой.       По телу расходилась тошнотворная горечь — все заволокло зеленоватым туманом, скрутило внутренности от ощущения собственной злости, беспомощности, бесполезности. Больно становилось от одного взгляда на вещи, которые когда-то были общими. Казалось, будто всю мою память отравили, осквернили ядовитыми помоями — все самое любимое, каждый закоулок моей памяти о Саске, — вытравили кислотой. Кинолента моих воспоминаний, хрупкая и тонкая, плавилась с едким дымком, невосполнимо уничтожая кадр за кадром: его взгляд, руки, прикосновения, запах — горький, отвратительный обман, ложь, гниль, подделка — щипали глаза до горячей рези, сдавливали горло железным кольцом, пока я лежал в полной темноте, завалившись на постель прямо в одежде.       Не мог он так со мной поступить.       Он свободный человек, он имеет право…       Передо мной, словно собираясь из лоскутков тьмы, сплетались два поддернутых липкой дымкой силуэта — я видел Саске рядом, я видел Саске напротив. Словно успокоительное тепло, окутывающее мое тело в мягкий кокон, голос лежащего рядом Саске, тихий, иронично посмеивающийся в своей привычной манере: Наруто, что ты себе выдумал? У меня никого нет, кроме тебя.       Этот Саске гладил меня по волосам, родной и знакомый, когда другой Саске — мрачной, бездушной тенью нависал надо мной со словами «я ничего тебе не должен». А потом таял в воздухе, рассеиваясь тьмой.       Я отворачивался, прячась в иллюзорном тепле любимых рук, уткнувшись лицом в подушку, и, словно сквозь тонкий слой реальности, выхватывал и прохладный запах его кожи, и вкус губ, ощущения крепко обхвативших плечи рук, снова слышал горькое «нет никаких нас», вжимался крепче, и голос, терзающий тупыми лезвиями, собирался в бессвязный ком в районе солнечного сплетения, теплел, согревая тело, окутывал бережно и нежно. Наруто, говорил он, я рядом, я никуда не уйду.       А потом я видел его руки, ласкающие чужое тело, и все тонуло в злобе и горечи.

***

      В заплаканное окно смотрели голые лапы деревьев: на них яркими фонариками горели жёлтые грудки синиц. Утренние солнечные блики скользили по наледи первым ласковым прикосновением весны, а ветер, пронзительно воя в водосточных трубах, спешил вырваться из жестяного плена наружу и громко хлопал дверью в подъезд. Меня слегка знобило: видимо, вчерашняя вечерняя прогулка с мокрыми волосами давала о себе знать.       Судя по раскиданным по кухне кускам колбасы и вылизанной тарелке с кормом, привезённым вчера Кибой, ночью кот всё же сподобился до еды. Я застал его в коридоре, вынюхивающим углы: стоило ему заметить меня, как он тут же юркнул под уже полюбившийся диван и внимательно следил оттуда блестящими желтыми глазами за тем, как я собираюсь на работу.       — Ссать сюда, — обратился я к нему и ткнул пальцем в лоток с опилками в ванной. — Не будь реальным Усратычем, я тебя умоляю. Сделаешь как надо, придумаю тебе нормальное имя, — пообещал я коту.       По дороге на работу, кутаясь в полы зимней куртки, я размышлял о своем импульсивном поступке. Если быть честным, сразу о двух.       Первым был Саске.       Вчерашняя злоба подстихла, подостыла, наполнив разум чётким и рациональным: в плену собственных оголенных, как разорванные провода под током, эмоций, чёрт знает о чём подумав, я не мог не признать, что поступил как идиот.       Не было же доказательств, что он с Саем…       Кто знает, зачем Сай к нему потянулся, почему они шли вместе домой и…       Да мало ли, на что Сай намекал?       Я бездумно шёл по топлённому мартом снегу и льду, искал оправдания себе, искал оправдания Саске, убеждал себя, разубеждал, мучился сомнениями напополам с угрызениями совести и что было сил сопротивлялся одной единственной мысли: я ведь мог врезать ему ни за что. Этот удар то и дело всплывал в памяти обжигающе четкой картинкой, и я внутренне холодел, пытаясь отогнать этот образ и как-то свыкнуться с новой реальностью, встроить и впихнуть её в новый мир, где я мог причинить ему боль.       Вторым был, как ни странно, кот.       Растревоженная совесть и здесь участливо шепнула: это вина, Наруто. Вина жрёт тебя поедом. Я чувствовал себя, как маленький мальчик перед новогодней ёлкой — горят цветные огоньки, теряясь в пушистых еловых лапах, сверкает глянцем искусственный снег, а в кулачке бумажка с желанием: «Пусть мама с папой будут живы», — стою, брошенный и одинокий в море беззаботной детворы, расхватывающей коробки с конфетами и новыми игрушками. Я всё стоял и будто ждал появления доброго волшебника, как бывает в сказках, сосредоточенно считая огни на гирляндах, и нашептывал не заклинание — молитву. Посчитаю правильно, и он обязательно появится… Десять красных, пять зелёных, девять синих, а вон те — золотистые, как мой витраж на фабрике, и волшебник уже тут как тут. Он заметит меня — неподвижного, скованного тяжёлым молчанием, в разноцветной веселой толпе детей, поймет и скажет утешительное, пряча улыбку за густыми усами, что желание у тебя серьёзное, Наруто, но выполнимое. И даст какое-нибудь задание — обязательно сложное, но каким-то немыслимым образом приближающее к исполнению мечты. Как приоткрытая дверь в волшебный мир, за которой возможно любое чудо. Игра, счет которой ведёт человечество, — монетка под подушкой, чтобы сдать экзамен, счастливые джинсы, надетые на свидание, найденный четырехлистный клевер как обещание любви, падающая звезда как гарантия исполнения заветной мечты… Только выполни условие, Наруто, и получишь желаемое.       Своё условие я искал наощупь, и теперь я, взрослый, с рыжим котом в квартире, как с выполненным авансом заданием — частичкой общего прошлого, где Саске — не в прошлом, а реальность и будущее, — жду, что где-то там, наверху, зачтётся спасённая кошачья жизнь, и моё несбыточное, бессвязное желание — просто верните мне Саске — исполнится. Как идиот какой-то.       Или нет, не так.       Я ударил Саске, я поступил отвратительно, как ревнивая баба, я приволок домой несчастное животное, пытаясь хоть как-то заткнуть сосущее чувство стыда, разгорающееся изнутри, и расплатиться с попранной моралью запоздалым раскаянием. А потом протестовал и спорил с совестью: даже если я и был не прав, Саске этот удар всё равно заслужил. Хотя бы за то, что отнёсся ко мне как последний мудак. А кот заслужил жить в тепле, быть спасённым и жрать колбасу. И вообще, нравился мне этот рыжий пройдоха, давно его надо было забрать… Но сколько бы я себя не оправдывал по пути до литейного цеха, поганое чувство вины продолжало жевать с потрохами.       Железные ставни ангара встретили меня знакомым запахом калёного железа и прогорклого жара. Недалеко от ворот курили Киба и Конохамару и о чём-то лениво переговаривались.       — Чего там зверь твой? — завидев меня, весело поинтересовался Киба, зажав сигарету в зубах. — Жрёт?       — Ага, — кивнул я. — Куда он денется.       — Кто? — не понял Конохамару.       — Наруто кота завёл, — пояснил Киба. — Рыжего и злобного, как собака. Смотри на руки мои.       — Купил, в смысле?       — Да куда там, во дворе нашёл…       Киба и Конохамару ещё продолжали свой разговор, а я инстинктивно обернулся, скорее почувствовав, чем услышав, за своей спиной тихие и уверенные шаги. Саске, миновав ворота, проник в цех, мимолетом смерив меня взглядом, в котором явно читалось неприкрытое раздражение. Я заметил на его щеке здоровенный кровоподтёк, прикрытый чёлкой, нервно сглотнул и отвернулся, сжав кулак до побелевших костяшек.       — Ого, — приглушённо прокомментировал увиденное Киба и выпустил дым. — Кто ему морду лица так разукрасил, интересно?       Конохамару, в отличие от Кибы, догадался быстрее, бросив быстрый вопросительный взгляд в мою сторону и, видимо, мгновенно прочёл на моем лице ответ, отчего тут же в изумлении открыл рот. Я покачал головой, намекнув, что говорить об этом не намерен.       — А хрен его знает, — нарочито равнодушно ответил Конохамару Кибе. — Ладно, пойдёмте. Время уже.       Он затушил тлеющий уголек сигареты о подошву ботинка, растер окурок по земле и направился в ангар. Киба перевёл сомневающийся взгляд с его спины на мой кулак, хмыкнул и последовал за ним.       Пышущий жаром цех ревел огнём голодных домн. Утро выдалось тяжёлым и невыносимо долгим — пришёл новый заказ, который необходимо было отлить, что называется, ещё вчера, и работа шла почти непрерывно: я только и успевал, что смахивать со лба выступающий пот, чтобы тот не заливал мне глаза. Саске я больше не видел. Киба всё время бросал на меня подозрительные взгляды. Конохамару, терзаемый любопытством, выловил меня на обеде:       — Это ты его, — шепнул он мне утвердительно, подсев на соседнее место в столовой. — Верно?       — Да, — кивнул я, вылавливая из супа куцый кусочек курицы.       — Пиздец, — с чувством выругался Конохамару и воинственно ткнул вилкой в рыбную котлету. — Он тебе мстить будет. Увольняйся.       — Не будет, — заметил я.       — Откуда такая уверенность?       Я оглянулся по сторонам. Почти два десятка усталых рабочих усердно и с аппетитом звенели ложками, и никто не обращал на нас ни малейшего внимания.       — Он с Саем, оказывается, теперь, — выдавил я через силу. — Возможно.       — Возможно? — скривившись, уточнил Конохамару. — Заднеприводная пандемия какая-то в цехе. Вакцину пора изобретать. Какой-нибудь «Распутник» или «Глубокий тыл», и чтоб в каждой — слезинка гея. Это точно или ты так?       Я сделал неопределенный жест рукой, означающий, мол, сам не до конца понял.       — Вчера их видел, — добавил я. — Выглядело всё так, словно они живут вместе.       — Увольняйся, — повторил Конохамару.       — Зачем? — удивился я.       — Слушай… Ты как будто вообще на своих ошибках не учишься. Вот есть же люди, кто сначала ждут весну, потом она наступает — птички там поют, цветы цветут, а они как давай орать — а-а-а, мы все умрём! Не март, а говно какое-то, вышел на улицу в шерстяных трусах, примерз жопой к гаражу! А потом долго бьются об него башкой, чтобы отлипнуть. Вот и ты так же. Это же Учиха, — Конохамару пожал плечами.       — Он ничего мне не сделает.       — Он-то может и не сделает, но ты… Всё равно увольняйся, — стоял на своем Конохамару. — Ты на этих голубков смотреть спокойно не сможешь, а тут… Сам знаешь.       — Конохамару…       — Что? — Он раздражённо стукнул вилкой по тарелке. — Люди здесь ебанутые, Наруто, узнают про то, какую тут голубятню развели — в котёл уронят и скажут, что так и было.       — Да всем плевать, — ответил я. — Точнее, не плевать, но не до такой же степени.       — Вот увидишь.       — Какое кому дело до меня?       — Посмотрим, как ты запоёшь, когда какой-нибудь Пейн раскалённый штырь тебе в задницу захочет засунуть. Забыл тот случай с педофилом?       Про Орочимару я помнил. Известный на весь город случай, в узких кругах именуемый народным правосудием, в широких — нераскрытым убийством. Богатый мудак, приближенный к правящим элитам города, в числе которых в прошлом был дед Конохамару, был убит особо жестоким способом местными радикалами, которых так толком и не вычислили. Отрубили руки и оставили истекать кровью. По слухам, расправу ему учинили за мутные отношения со своим усыновлённым ребёнком. Кабуто его, кажется, звали… Парень исчез из города сразу после случившегося.       — Ну ты сравнил.       — Ты думаешь, они там особую разницу увидят? Для них всё одно, Наруто. И помалкивай. — Он оторвал от тарелки взгляд и кивнул куда-то в сторону. — Киба уже пялится.