Закат не бывает дважды

31 июля 1991 года

На качелях, равномерно покачиваясь, сидела девочка лет десяти-двенадцати. Она задумчиво крутила в руках подобранную под дубом палку. Казалось, ничто не остановит её от этого увлекательного процесса: ни тёплый ветер, перебирающий её кудрявые волосы, ни золотистый закат, на который она бросала взгляд иссиня-чёрных глаз. Эвелин думала о своём будущем. Оно было туманным и абсолютно непонятным.

***

Я не помню, что было со мной первые годы жизни. Странно, да? Наверное, не очень — многие не помнят ранние годы. Однако меня так и не перестаёт мучить вопрос: может, я ничего не помню, потому что всё было ещё хуже? Может ли быть, что тогда я жила ещё хуже, чем сейчас? От этого страшно. За эти годы меня пытались удочерить уже несколько раз, и каждый раз я воспринимала эту новость с трепетом, с надеждой. Я мечтала обрести настоящую семью, которой у меня никогда не было. Мечтала наконец стать цельной, научиться улыбаться без боли, узнать, что такое счастье и любовь. Но каждый раз меня с ужасом возвращали назад. Всё дело в том, что вокруг меня постоянно творилась какая-то чертовщина: то склеится посуда, которая недавно была мною же и разбита, то зацветут засохшие цветы, стоит мне их лишь немного полить. А однажды случилось то, что вообще не поддаётся никаким объяснениям: я выпала со второго этажа и просто пролетела, словно пёрышко, над землёй, и медленно осела на газон. Таких случаев было множество. Может, я бы обрадовалась. Может, считала бы, что это делает меня исключительной, но это не так. Мало того, что я не могла контролировать это, так ещё всё случалось тогда, когда рядом кто-то был. И это вовсе не хорошая новость. Когда это произошло в первый раз, я посмотрела на своих новых родителей с самым настоящим восторгом. Я думала: я фея, волшебница. Сейчас я точно заслужу любовь, меня непременно полюбят. Но это не тот мир, в котором людей, отличающихся от других, кто-то любит. Почему? Я так и не смогла ответить себе на этот вопрос. И когда я, надув тот чёртов пузырь из жевательной резинки, сидела на полу и смеялась, я и не подозревала, что теперь это не просто пузырь. Теперь это пузырь, из-за которого мои родители так и не полюбят меня, пузырь, который приведёт к тому, что я буду брошена ещё раз. И вот, пока я смеялась, глядя на парящий в воздухе шар из жвачки размером больше футбольного мяча, я даже не могла представить, что в эту самую секунду положено начало моего одиночества. Одиночества, которое никак не кончится. И пока мои новые родители с недоумением смотрели на меня, переглядываясь, я лишь смеялась и радовалась, что теперь-то меня полюбят. Если бы нынешняя я оказалась там, я бы плакала. Я бы рыдала навзрыд, ощущая, что опять теряю всё, что у меня есть. Всех, кто у меня есть. Тогда было положено начало нашего отдаления. Они старались держаться подальше от того, чего не понимали, чего не могли контролировать, а я всё копила и копила в себе боль, непонимание, пока всё не взорвалось ещё раз, уже окончательно поставив точку в моей надежде на семью. Тогда я сидела в гостиной, а мои родители разговаривали неподалёку, бросая на меня взгляды, полные чего-то тогда мне непонятного. Сейчас я понимаю: они не считали меня своим ребёнком. Не считали той, которой хотели бы подарить заботу и любовь. Я была для них ошибкой, напоминанием, что что-то в этом мире непонятно и неподвластно им. Сидя на полу, я перебирала в руках игрушку, думая, что со мной не так. Посматривала на родителей, ожидая, моля, чтобы они заметили меня. Чтобы подошли. Чтобы любили. Но этого не произошло. Тогда я почувствовала, что во мне что-то происходит, и увидела взгляд отца, ещё более строгий и презрительный, чем раньше. Внутри меня что-то сломалось. Что-то, что так долго копилось внутри, уже не могло удержаться там, но и не имело возможности выйти, и я закричала. Я кричала отчаянно, через боль, разрывая себя. Закрыв глаза, я продолжала и продолжала, пока не кончилось дыхание. Я с тревогой огляделась. Мама и папа пропали, а в доме больше не было окон. Осколки стекла валялись на подоконниках и на полу, и мама с папой лежали там же. Кажется, мама была без сознания. Тогда я вновь лишилась семьи и оказалась в семейном детском доме. На первый взгляд это было благополучное здание: светлый двухэтажный коттедж, обрамлённый диким камнем с зелёным плющом. Ухоженный участок с ровным газоном, декоративными камнями и цветами. Внутри дома также ничего не наводило на плохие мысли: светлые стены, множество цветов, фотографии детей на стенах, камин с весело трещавшими поленьями, украшения… Всё это создавало уют. Так казалось любому гостю, пришедшему к нам домой, но только не самим воспитанникам. Они знали, что скрывает в себе дом. На первый взгляд его владельцами была примерная пожилая пара, готовая оказать любому просившему помощь. Люди, рьяно выступавшие на митингах против детской миграции в страны, бывшие колониями Великобритании. Они полностью посвятили жизнь детям и превратили свой дом в семейный детский. Глава дома, мистер Томпсон, служил священником в католической церкви. Это был высокий мужчина с острым носом и тонкими губами, которые постоянно сжимались в недовольную полосу. А его жена — миссис Томпсон, низкая полная женщина с пухлыми губами и мерзкой бородавкой на носу. Как у ведьмы. Она не работала, занималась домом и детьми. Их было восемь: от трёхлеток до почти совершеннолетних юношей и девушек. На людях Томпсоны показывали себя хорошими людьми, но нам пришлось узнать, что это игра. Стоило зрителям скрыться из их поля зрения, как начинался сущий ад. Хезер, в сравнении с дядей Джоном, была нормальной, скорее никакой, не считая редких подзатыльников и постоянного крика на нас. Поначалу мне, ребёнку, было очень тяжело. Я плакала от криков, однако рядом оказывались другие воспитанники в попытках меня успокоить, чтобы никому не попало от Джона, и я успокаивалась. Пробыв здесь уже длительное время, я привыкла к крикам. Они всё ещё задевают что-то глубоко внутри меня, но я не позволю себе показать это. Вообще Джон — сущий демон в шкуре безобидной овечки. Он всегда был жесток к нам, в особенности к младшим и к тем, кто не мог дать ему сдачи. Я была его любимой грушей для битья. Думаю, он чувствовал, что я излишне восприимчива к его давлению, и это нравилось ему. Он постоянно твердил, что делает это мне во благо, ведь я ведьма, а изгнать демона можно лишь силой. Вначале я верила в это и благодарила его за то, что хочет помочь мне, но с каждым разом что-то внутри меня ломалось, пока не остались одни лишь осколки. Однажды, когда мне было восемь, я сидела в своей комнате и слышала мерный стук ударов снизу, а в ответ — полную тишину. Обычно дети кричали и плакали, поэтому я до дрожи испугалась, что Джон кого-то убил, и спустилась. Страшно, что в моём возрасте мне приходится так часто думать о смерти. Это… Неправильно. Я увидела, как его кулак вновь и вновь опускается на тело Мэри. Она уже лежала без сознания, но он всё не думал заканчивать, и эта ритмичная мелодия на фоне абсолютной тишины врезалась мне в голову навсегда. Потом Мэри рассказала мне, что была замечена в общении со своим другом, а Томпсон… Когда он узнал от соседки, тётушки Сайке, будь она трижды проклята, он словно обезумел. Даже тётя Хезер, которая в принципе не вмешивалась в методы воспитания своего мужа, испугалась. Его смог остановить лишь Макс, которому на тот момент было семнадцать. Макс был смуглым парнем почти под два метра ростом и сплошной горой мышц. Он жил в этом месте с пятнадцати лет — его мать зарезали в подворотне, когда она возвращалась с ночной смены домой. Макс был нелюдим. Он предпочитал спорт и лишь изредка открывал учебники, чтобы сдать очередной экзамен на минимальный балл. Хотя он не был глупым, скорее ленивым. Но самая главная его черта в другом: он ненавидел Томпсона, и именно поэтому при нём тот вел себя прилично. Это ведь не хрупкая фиалка Мэри или Кристина. Здесь можно и получить в «табло», как часто говорила рыжая хохотушка Энн.

***

После того, как Макс покинул это место, Джон стал чаще распускать руки, и нам пришлось быть вдвойне осторожными. Казалось, даже Хезер боится своего мужа. Её осторожные движения и взгляд, подмечающий любое изменение в поведении Джона, выдавали её с головой. Однако, как говорит Рик, который попал к нам год назад, Хезер любит деньги больше, чем свою безопасность, а за нас государство платит сполна. Когда Макс покинул приют, нам стало тяжелее. Все старались меньше пересекаться с Джоном. Я проводила время в школе, стараясь задерживаться допоздна, а когда было холодно — в библиотеке. Но стоило нормализоваться погоде, как я уходила гулять в парк неподалёку от дома. В школе тоже было всё не так гладко. Я стала изгоем, и всё из-за того, что я приютская. Хоть я и посещала общественную школу, в которой учились дети небогатых родителей, но даже для них я оказалась мусором. Были и нормальные, конечно, но они быстро забывали о моём существовании, стоило Камилле Уорд появиться на горизонте. Уорд, как мало букв, но сколько смысла… Камилла была дочерью прокурора города, из-за чего ей многое сходило с рук. Многие поражались, почему влиятельный бизнесмен Уорд не отправил ребёнка учиться в какой-нибудь жутко дорогой элитный пансион Англии, ведь по статусу ей положено учиться среди снобов, но уж точно не среди плебеев, как нас за глаза называли взрослые. Ходили слухи, что Камилла Уорд натворила что-то серьёзное в бывшей школе и отец забрал её из пансиона, а затем и вовсе перевёл в обычную общественную школу. Увы, попытка приструнить дочь не сработала, и та вновь вернулась к своему привычному поведению. С Камиллой у нас были отношения на уровне жертва-хищник. Не сказать, что я была против, ведь это какое-никакое, но общение. Дома из детей я была близка только с Риком, и то он старше меня почти на шесть лет. Остальные боялись того, что я «странная», но ещё больше — «особой любви» Джона ко мне. Неудивительно. Никому не хочется попасться под горячую руку. Так получилось, что до этой зимы наши с Уорд отношения не выходили за рамки словесных перебранок. Но всё изменилось на Рождество 1990 года. Возвращаясь домой из магазина, я напевала незамысловатую рождественскую песню и пыталась поймать медленно опускающуюся снежинку. После вытянула руку, чтобы схватить ветку и стряхнуть снег на землю. Он упал мне за шиворот, но я не расстроилась — всё-таки не каждый день в Соединённом Королевстве выпадает снег. В этот момент я ощущала себя свободной. Призрак Джона всё ещё стоял за моей спиной, но я могла хоть немного забыть о нём и почувствовать, что живу. Через пару метров я пересеклась с Уорд. В каком-то роде я радовалась этим встречам. На тот момент внутри меня ещё сидела глупая собачка, виляющая хвостом от присутствия любых людей, и эта собачка никогда не задумывалась, к чему это может привести. Тогда Уорд, как обычно, не смогла сдержать себя. — Смотрите, кого я вижу… — Привет. Что тебе нужно? — спросила я, повернувшись к ней. Рядом с ней стояли двое: Джессика Роджер и Этан Рамзи. Уорд держала на поводке большую собаку, и та с интересом взирала на меня. Я любила животных, но что-то мне подсказывало, что это не тот случай, когда стоит оставаться и спрашивать разрешения погладить. — Ух, как грубо. Тебя мамочка не учила, что нужно общаться повежливее? — она остановилась и взглянула на меня, усмехнувшись. — Ах, да, у тебя ведь её нет. Все трое рассмеялись. Она часто пыталась поддеть меня темой родителей. Я не любила отвечать на оскорбления, потому что знала, что может следовать потом. Томпсон показал. Однако если я промолчу, когда говорят о моей матери, мне казалось, что это оскорбит её… Конечно, я не верила, что она ещё здесь или «следит за мной с небес», но… Верить хотелось. — Я смотрю, Уорд, у тебя шутки как были на уровне пятилетки, так и остались, — я подошла ближе. — Хотя, чему я удивляюсь, если ты до сих пор тупишь над элементарными заданиями. Наверное, поэтому папочка в тебе и разочаровался. Как грустно. Впрочем, отвечать именно ей было привычным и так. Я знала, что эти разговоры не выйдут за рамки оскорблений, и это меня успокаивало. Первое время при её нападках я сжималась, пыталась уйти — мне казалось, что она, как Томпсон, может причинить мне вред, но этого не произошло, даже когда я в первый раз несмело дала отпор. Тогда я начала давать его чаще, и то, что она всё равно не позволяла себе насилия, было для меня показателем нашей своеобразной дружбы. Я начала радоваться встречам с ней. До этого дня. Я стояла, улыбаясь и смотря на неё в ожидании следующего оскорбления. Это казалось весёлой игрой. Её сопроводители поглядывали на неё как-то странно, но ещё больше выделялась собака. Этот оскал… — Мразь! — наконец услышала я. Я опешила: что-то в её взгляде, в тоне голоса казалось нетипичным. Меня не отпускало ощущение, что что-то не так. И я не ошиблась. — Стрелка, взять! Я бросила на неё короткий взгляд, полный вопроса «Почему?», и тут же побежала. Сердце готово было выскочить из груди, а в голове настолько громко стучал пульс, что я не могла расслышать окружающих звуков. Пока деревья пролетали перед моими глазами, я крутила в голове всего одно слово: зачем? Почему опять, почему со мной? Я не давала себе думать об её поступке и концентрировалась на пакете с продуктами в руках. Если я не хочу быть наказанной — надо донести его в целости и сохранности любой ценой… Черт! Дебильная неуклюжесть! Как же холодно тут… И снег весь на лице. Даже открыть глаза не получается: они полны снега, обжигающего веки. Привстаю, протираю глаза, а сердце стучит всё так же сильно. Вдруг что-то случилось с чёртовым пакетом? Что-то резко хватает меня за руку, и я снова падаю. Через кисть будто проходит тысяча иголок. Собака… Вижу острые клыки и свирепый взгляд. Она удерживает меня, сжимая всё сильнее. Глаза непроизвольно слезятся, и я стараюсь не двигаться, не дышать, не издавать звуков. Вдруг я спровоцирую её? Может ли она прокусить кость? Оторвать руку? Я представляла эти сцены раз за разом, но не могла пошевелиться, не находила сил даже попытаться оттолкнуть собаку. Грозное рычание звучало всё громче, зубы сжимались всё крепче. Я переставала ощущать руку. Где Уорд?! Слышу хруст снега, и кто-то быстро подбегает ко мне. Уорд кричит: — Стрелка, фу! Стрелка! Ко мне! Собака отпустила мою руку и побежала к хозяйке. Я всё ещё лежала, стараясь не двигаться, лишь дрожа от холода и ледяного ужаса. Раздался заливистый лай, бормотание Уорд, а после все голоса стихли. Я выдохнула, перевернулась на спину и уставилась в синее небо, с которого время от времени, кружась, падали снежинки. Я бы хотела понять это. Понять, почему и дома, и на улице, и в школе меня ждёт только боль. Почему даже эта изначально дурацкая дружба закончилась вот так. Хотела бы наконец найти ответ, кричать и кричать вселенной, чтобы она объяснила. Но никто мне не объяснит. А перед глазами стоит только лицо Джона. Если я не приду домой вовремя — мне конец. Корчась от боли в руке, я поднялась на ноги и собрала рассыпанные продукты. На правом запястье виднелись следы от зубов, больше похожие на огромные кратеры. Капала кровь, прожигая и окрашивая снег. Кожа приобрела красный оттенок, грозившись превратиться в темно-фиолетовый синяк. Может, я бы удивилась, озаботилась поиском лекарства, но эти синяки и удары стали настолько привычными, что я даже не подумала об этом, только протёрла руку о снег, желая смыть мерзкую массу из крови и собачьей слюны. Перед глазами вновь встало лицо Томпсона. Он смотрел так угрожающе грозно, что я тут же перешла на бег. И вскоре, тяжело дыша, остановилась перед дверью дома. — Где тебя носило? — это была миссис Томпсон. Внутри разлилось облегчение: не Джон. — Извините, тётя Хезер, в супермаркете ужасная очередь. Она прищурилась, но всё-таки не стала продолжать. Отряхнула руки, измазанные в муке, о фартук, и отвела от меня недовольный взгляд. — Сегодня твоя очередь помогать на кухне. Идём. Не дожидаясь ответа, она направилась в сторону кухни, я же последовала за ней. Мистер Томпсон читал газету. Я старалась не обращать на него внимания. Даже не смотреть, лишь бы не спровоцировать. Что удивительно, он тоже не смотрел на меня. Жизнь в этой семье научила меня определённым правилам поведения. Они касались практически всего. Лишнее слово, лишнее действие — всё будет караться. Ты всегда должен стараться, чтобы не получить наказание, но это оказывается невозможным, и остаётся только терпеть. — Проследи за жаркой овощей. — Хорошо, — кивнула я, подходя к плите. Я начала мешать блюдо, думая, почему Томпсон столь спокоен. Посторонних же рядом нет. Что случилось? Затишье перед бурей? Или, может… В моей голове мелькнула давно забытая надежда: может, он решил исправиться? Я почувствовала давно потерянную эйфорию, и на моём лице появилась искренняя улыбка. Я ощутила ту свободу и лёгкость, которую давно способна ощущать только на улице, бездумно гуляя по городу. Строгий голос миссис Томпсон прервал мои мысли: — Подойди сюда! Дёрнувшись, я зацепила ручку сковороды, и она, не устояв на плите, с грохотом упала. Куски капусты и картошки оказались на полу. Наступила гробовая тишина. — Криворукая идиотка… Ты испортила пол! Джон подлетел ко мне, замахиваясь. Я, онемев от ужаса, смотрела в его налитые гневом глаза. Надежда пропала, как будто её и не было. Какая же я идиотка. Действительно ничтожная, как он и говорит. Кажется, сейчас он может убить меня. Такой взгляд… Не могу сказать, что я ощущаю по этому поводу. Большую часть времени угроза и так висит над нами. В любую минуту можно умереть, если мистеру Томпсону что-то не понравится. Мэри, например, почти умерла. Ходят слухи, что доходило и до большего… Вначале я не верила в эти слухи. Ещё тогда, когда считала, что Томпсон действительно пытается помочь мне. Потом считала их преувеличением, вызванным страхом. А потом посмотрела вновь в его глаза, чувствуя хладный пот, стекающий по спине, и поверила. Я замерла на месте, не смея двинуться, игнорируя разжигающуюся внутри меня волну. Концентрировалась только на этих глазах, смотрящих с животной, давящей ненавистью. Осознание на задворках сознания подсказывало: это уже было. Через мгновение волна окутало всё моё тело, а затем исчезла так же быстро, как и появилась. И в этот самый момент Томпсона отбросило в стену. Я чувствовала лишь запах жвачки, фантомно всплывающий у меня в голове. Испуганный шёпот Хезер раздался в тишине: — Ведьма… Я сделала шаг назад и скользнула взглядом по Джону. Он лежал на полу, не двигаясь. В полнейшей тишине раздался кашель, и Джон, придя в себя, поднялся с пола. В его глазах сияло торжество. Предвкушение. Теперь пути назад нет. Такой взгляд означал одно — нужно бежать как можно быстрее. Но я не могла сдвинуться с места. — Дьявольское отродье… Я всегда знал, что в тебе живут бесы. Он тут же ударил меня по лицу. Я потеряла равновесие и упала на газовую плиту. Боль. Очередное наказание, принесённое мне судьбой. Если жизнь — это череда наказаний и расплат, тогда в чём смысл жить? Рукав некогда светлой рубашки полностью обуглился и прилип к обожжённой коже руки. Этот запах… На секунду он показался мне приятным. Я опустилась на пол, не в силах удержать себя, и всё смотрела на руку. Получается, теперь на ней навечно отпечатается этот след. Я всё рассматривала и рассматривала его, и с каждой секундой эта клякса всё больше напоминала мне собаку. Чёрный контур, куски мяса, пузыри — словно два маленьких злобных глазика. Перед лицом предстала собака Камиллы. Тут же раздался громкий лай, такой громкий, что он шёл будто бы отовсюду. Я даже не дёрнулась, продолжая смотреть. Похоже, кусок меня остался где-то там, на плите — у собачки не было носа. Получается, теперь меня стало меньше. Я истерично рассмеялась. Меня прошибла ещё одна волна боли, на этот раз в зоне головы, и что-то подняло наверх. Это Томпсон схватил меня за волосы и тащит вниз… В подвал. Я даже не сопротивляюсь. Он кидает меня на каменный пол. — Я уверен, что сегодня тебя покинут бесы и ты наконец-то станешь человеком. Он не стал дожидаться ответа и ушёл, заперев дверь на ключ. Последнее, что я видела — это его лицо в темноте с бездонными тёмными глазами. Я слышала, как наверху ругается Рик, а Томпсон орёт, чтобы он не совал нос не в своё дело. Слышала, как Хезер пытается донести, что мне всё же нужна помощь. Но мне уже было всё равно. Шок прошёл, адреналин прошёл, и я осталась одна. В темноте, тишине и холоде, среди крыс. Я хочу только умереть. И пусть я сгнию в этом подвале.

***

Возвращаясь в реальность, я машинально потёрла руку с безобразным шрамом. Он был моим клеймом и горьким напоминанием. Грустно улыбнувшись, я спрыгнула с качелей, отбросив от себя палку, и побежала домой. Лицо Томпсона снова стояло передо мной.