Закат не бывает дважды

Я ещё никогда не смела ослушаться его настолько. Я проигнорировала предупреждения о том, что мне нужно замолчать, а потом ещё и ушла с профессором. Даже не могу представить, что он сделает со мной. Я видела воспитанников, выходящих от Джона в слезах, с синяками, порезами, ранами. С безжизненными лицами, полными страха и отчаяния. Я до сих пор помню пустые глаза Кристины. Из них будто ушла вся жизнь. Уголки её рта дёргались, то напрягаясь, то расслабляясь, будто она хотела то ли закричать, то ли заплакать, но не решалась. Она держала руку перед собой, а из неё капала кровь прямо на белоснежный ковёр. Тогда нам пришлось поменять его. Некоторых на выходные он запирал в подвале, лишая источника света. Эти воспитанники медленно сходили с ума, пока были там, и часто возвращались более молчаливыми, чем раньше. Иногда я слышала отчаянные крики из подвала, но они быстро стихали, стоило шагам Джона раздаться в коридоре, а после — звуку ключа в замке. До сих пор младшие девочки иногда приходят ко мне ночью, тихо и в слезах, и шепчут о том, что он сделал с ними. Тогда в их глазах виднеется неверие и полная потерянность. Я бы хотела успокоить их, но не могу успокоить даже себя. И всё это было за более слабые провинности, чем моя. Можно сказать, что вообще без провинностей. Томпсону было неприятно любое поведение, кроме обожания. Иногда я задумывалась, может, в прошлом с ним случилось что-то страшное, но эти мысли всегда загоняли меня в ещё большую яму. Потому что я вновь начинала сочувствовать ему, и это сжирало меня изнутри. Прямо как тогда, когда он извиняется. Я никогда не видела, как он извинялся перед другими воспитанниками, но ко мне он иногда подходил и гладил, целуя руки, шепча бессвязные ласковые фразы. Это заставляло сердце замирать то ли от страха, то ли от трепета. Я — его любимая игрушка… У меня особые права и обязанности, и особое наказание за их несоблюдение. И что меня ждёт теперь? Я сглотнула, замерев у двери. Ноги держали совсем слабо, и ещё хуже становилось от понимания, что я ни на что не способна. Там меня может ждать человек, готовый меня уничтожить, а я только и могу что стоять, из последних сил не падая. Я смотрела на дверь, не решаясь открыть её, и вдруг ко мне пришла мысль, удивительно чёткая и ясная. Мысль о том, что моя прогулка в мир магии была последним глотком воздуха перед тем, как меня не станет. Я представила свой безжизненный, холодный труп, ломано лежащий на полу. Опущенные руки, что больше никогда не потрогают цветы, навсегда открытые глаза, что никогда не увидят солнца. В моём видении из моего рта вылезали черви, заползая в глазницу, а по комнате, такой чистой и правильной, распространялся жуткий смрад. На моё тело села муха, но я уже никогда не почувствую касания её маленьких лапок. Я выдохнула, пытаясь отпустить видение, но оно проникло под кожу, зафиксировалось на веках и осталось со мной, отравляя горьким ядом. В этом видении я наконец обрела покой вместе со своим последним выдохом. Дверь громко скрипнула, когда я открыла её. За ней был приветливый коврик с надписью «Добро пожаловать», розовый и мягкий — его выбирала Хэзер. Как наяву я увидела свой труп прямо за ним, но это видение исчезло, когда я моргнула. В доме было удивительно холодно. Я сжалась, плотнее кутаясь в кофту, и сделала первый шаг, громко прозвучавший в тишине. Отсюда я видела открытое окно на кухне. От дуновения ветра занавеска то поднималась, то опускалась. Если пройти немного дальше, я смогу увидеть стул на кухне, за которым всегда сидит Томпсон. Он всегда выбирал одно и то же место, и, приходя со школы, я не знала, на кухне он или нет, пока не заходила в неё. Эта неизвестность пугала. Я сглотнула — прямо как сейчас. Перебарывая страх, я шагнула вновь. Дверь за моей спиной становилась всё дальше, впуская в мою голову мысль, что в случае чего я не успею добежать до неё. Находя крупицы храбрости в глубине своей души, я вернулась к двери и тихо её закрыла. Сердце билось невозможно громко, сбивая дыхание. Я замираю и прислушиваюсь, стараясь уловить любые посторонние звуки. В это время дня обычно многие дома. Но ничего. Я стою совсем одна, и мне сложно сделать даже шаг к кухне. Там стоит светлый столик с кружками на нём. Кажется, будто тут живёт хорошая семья и по утрам смеётся, завтракая вместе. Если бы. Решаясь, я наконец делаю шаг в сторону кухни, и вижу место Томпсона совершенно пустым. Позади себя я успеваю заметить неясную тень и тут же резко оборачиваюсь, но за моей спиной нет ничего, кроме стерильно чистой светлой гостиной. Я всматриваюсь в мельчайшие детали окружения, пытаясь подавить панику от ожидания и беспорядочные мысли. На стенах висят работы неизвестных мне художников: вот солнечный день, девочка стоит рядом с подсолнухами, вот дети катаются на велосипедах, а вот пейзаж с рекой и греющим солнцем. Подобный интерьер сильно контрастирует с тем, что здесь обычно происходит. Он — лишь красивая обложка, за которой одна ложь и бесконечный ужас. «Ужас, ужас, ужас», — надрывом отдавалось в моих мыслях. Раздался звонкий смех, и я дёрнулась. Слишком громкий, истошно-пронзительный для такой тихой гостиной. Он звучал сверху. Кажется, из комнаты Энн. Значит, хотя бы она сейчас дома. Надо пойти к ней. Мне так страшно оставаться одной сейчас. Я подтащила чемодан к лестнице по гладкому блестящему полу, постоянно оборачиваясь. Хорошо, что он не оставил следов. Энн вновь засмеялась, и я дёргано, ломано улыбнулась. Мы все редко смеёмся. Томпсона это раздражает. Иногда позволяем себе смех, когда знаем, что он точно не дома. Тогда мы можем дышать чуть свободнее. И сейчас её смех заставил меня непроизвольно расслабиться. Мой мозг знает, что если кто-то смеётся, значит, всё хорошо. Куда увереннее я ступила на лестницу. И за моей спиной раздалось так знакомым голосом: — Куда ты? Моё сердце пропустило удар, а потом забилось как сумасшедшее. Джон выглядывал из-за угла гостиной. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на меня. Улыбнулся. Сделал пару шагов и поравнялся со мной. — Здравствуйте, мистер Томпсон. Я хочу отнести вещи в комнату, — мне еле удаётся держать лицо спокойным. Я делаю это, потому что мне кажется, что если я покажу страх, он незамедлительно сделает то, чего я жду. Потому из последних сил я стараюсь контролировать мимику, голос, позу, но даже мне очевидно, что выходит не очень. Глаза то и дело бегают по сторонам, лишь бы избежать взгляда Томпсона, а руки трясутся мелкой дрожью. Сердце отдаётся в ушах, и по телу скользит холодный пот. Мой голос стал намного выше, превратившись в подобие писка, и от того, что я не могу совладать с собой, паника разрослась ещё сильнее. — Вещи? Которые вы купили с этой ведьмой? — Джон говорил спокойно, безэмоционально. Казалось, ему было не особо интересно. — Да… Я осмотрела его равнодушное лицо. Именно с таким выражением обычно говорят «Тогда иди», но Джон просто замер, и комната вновь погрузилась в молчание. Никто из нас не двигался. — Папа, — пискнула я. Лицо Джона вновь приобрело краски, глаза потеряли стоящий в них холод, сделались живыми. Он ухмыльнулся, приподнял брови и посмотрел на меня так, будто видит в первый раз. От такой яркой реакции стало страшнее. Вдруг я сделала только хуже? — «Папа»? — Джон издал смешок. — Значит, всё понимаешь? Глаза его были такими невинными, ярко-голубыми… Ангельскими. И рубашка — белая, чистая, наверняка приятно пахнущая хлопком. Я молча кивнула, склонив голову перед ним. Я еле заметно тряслась и изо всех сил старалась скрыть это. Само его присутствие заставляло дрожать. Он вздохнул и подошёл поближе. На секунду в безмолвном коридоре раздался звук его шагов и тут же стих. — Эвелин… Джон протянул ко мне руку. Я не посмела поднять глаза или отстраниться. Тогда Джон осторожно коснулся моей щеки. Это прикосновение было лёгким, едва ощутимым, но даже так я почувствовала тепло его руки. Она и правда пахла чем-то чистым. Я не отстранилась. Уголки губ Джона едва заметно дрогнули в улыбке, и то умиротворение, которое я чувствовала, всё глубже погружало меня на дно. Эта сцена слишком была похожа на обычный семейный вечер. Может, я неправильно его представляю, но я не застала подобных вечеров. Я позволила себе осмотреть его и заметила его задумчивый взгляд. Джон увидел, что я смотрю на него, и его глаза вновь стали осмысленными. Слегка отойдя, он кивнул на чемодан. — Я осмотрю. Он провёл по нему рукой. Постучал. Взял за ручку. — Нет… — прошептала я. Я думала о том, что он заберёт у меня магический мир, и эта фраза вырвалась сама собой. В комнате стало неимоверно тихо, и я подняла глаза. Я ожидала, что в уголках глаз образуются слёзы, ведь я только и думала что о своей глупой ошибке, но мои глаза были сухими. Непрерывно смотря во внимательные глаза Джона, я с размаху ударила себя по щеке. Мне хотелось показать ему, что я виновата. Он смотрел на меня, не отрываясь, и я повторила удар. Голова резко отклонилась вбок, и я испугалась, что больше не вижу Джона. Я тут же, несмотря на жжение на щеке, вернула ему взгляд. Джон подошёл ближе. Так плавно, медленно, что меня еле обдало потоком ветра. Тогда я почувствовала запах ладана. У меня всегда кружилась от него голова, когда я была в церкви. Тошнота подступила и сейчас, но я не сдвинулась. Просто стояла и ждала, слушая своё громкое сердцебиение, отдающее где-то в ушах. Джон улыбнулся и положил руку мне на плечо. Кофта промялась, на ней проступили складки, и мне было страшно отрывать от неё взгляд, потому я осмотрела его длинные, тонкие пальцы, контуры вен, и только после затянувшегося молчания подняла глаза. — Пройдём в гостиную. Поговорим. Он прошёл, не оборачиваясь, зная, что я пойду следом. Я так и поступила. Несколько секунд в доме звучал лишь звук наших шагов. Моих неуверенных и его неторопливых. Ноги совсем меня не слушались, и шаги выходили неловкими. Я пыталась отделаться от церковного запаха, но он будто проник внутрь меня и совсем не хотел уходить. Заполнил все лёгкие, и выдохнуть — никак. — Присаживайся. Я села на кожаный диван. Моя кожа неприятно прилипла, и когда я попыталась двинуться, ноги заныли от тянущей боли. Джон прошёл к столу, поставил на кофейный столик перед нами чай. Приятно запахло травами, и от этого подступило успокаивающее умиротворение. Оно ложное. Я обхватываю кружку двумя руками, согреваясь. Он садится напротив. Это снова становилось похоже на простой семейный ужин. До тех пор, пока у дивана, ближе к окну, я не увидела ещё не засохшее пятно крови. К горлу подступила тошнота. Хэзер пропустила его во время уборки? Или он попросил её пока не ходить сюда? Я крепче сжала кружку, боясь двинуться, но мне становилось всё хуже от молчания, и я всё-таки посмотрела на Джона. Он легко улыбнулся мне, когда наши глаза встретились. — Школа волшебства, да?.. — протянул он, отпивая. Я промолчала. — Ты хочешь там быть? Я слабо кивнула, не отрывая взгляда от любимой кружки Рика. Он дал мне её намеренно… — Быть там, где-то далеко? — он говорил спокойно. Голос звучал так тихо, что только полная тишина вокруг позволяла мне различить слова. — Научиться магическим трюкам? Я промолчала вновь. — А может, ты просто хочешь быть подальше от меня? Цель в этом? — Нет… — прошептала я, боясь поднять глаза. Я смотрела на свои трясущиеся руки, побелевшие от напряжения, на то, как дрожит жидкость в ней, и на кристально чистый светлый пол. Руки дрожали независимо от моих желаний, и я задействовала всю концентрацию, чтобы их остановить. — Тогда оставайся. Трюки ты можешь освоить и здесь. Я куплю тебе какой-нибудь учебник. Я не ответила. Он также молчал. — А может, это и не нужно… Ты ведь купила всё с той ведьмой. Занимайся дома. Зачем тебе уезжать? У меня не было совсем никаких аргументов. Я просто не могла сказать, что больше не могу находиться с ним. — Не хочешь? — Этот тон показался угрожающим, и всё внутри меня замерло. Он говорил тихо, спокойно, но я кожей чувствовала исходящую от него опасность. — Считаешь, что там тебе будет лучше? «Господи, пожалуйста, пусть это прекратится». — Смотри на меня, когда я говорю. Стоило мне поднять глаза, краем взгляда я уловила, как что-то пролетает мимо, а следом — громкий звон, приводящий в чувство. Джон неотрывно смотрел на меня, замершую, не обращая никакого внимания на осколки на полу. Теперь Джон напряжённо сжимал ткань дивана. Кружка пропала. Запахло бергамотом. Я разрывалась. Если я посмотрю на то, что осталось от кружки, Джон заметит это и может разозлиться, но если я продолжу смотреть на него, он может разозлиться на то, что я ещё не убрала осколки. Было тихо настолько, что я слышала своё дыхание. Я так и не нашла в себе сил принять решение — что делать, если в любом варианте всё кончится плохо? Он медленно встал, сделал короткий шаг ко мне, и я вжалась в диван, не смея двинуться. Он протянул ко мне руку, и его взгляд, хоть и отдавал строгостью, был спокойным. Ни следа предыдущей злости. Он решил, что поступил неправильно? Он разрешит мне? Мои глаза заслезились от благодарности, и я обхватила его руку своей маленькой с несмелой улыбкой. Он поглаживает мою кожу, и это успокаивает меня, вселяя надежду на лучшее. Я думаю о том, что он всё-таки мой папа. Он не разрушит мои мечты. Он меня любит. Он легко тянет меня на себя, и я покорно встаю, смотря ему в глаза, и мне кажется, что мои чувства почти доходят до обожания. Я так рада, что он пришёл в себя. Он кладет руки мне на щеки, делает длинную паузу, и я понимаю, что сейчас он скажет что-то важное. — Ты — мой ангел. Свет в моей жизни. Я выдыхаю, чувствуя, как по щеке течет слеза от переполнения эмоциями. — Тебя нужно поставить на путь истины. Я не позволю тебе упасть во тьму. Я рвано выдыхаю, ощущая, как падаю на спину, ударяясь о диван. Из-за слёз я не сразу вижу, что происходит, и только чувствую руки на шее, сжимающие всё сильнее. — Тебе нужно переродиться. Отбросить ведьминскую чушь, что отравила твою душу. Я погружусь во тьму, липкую и тягучую. Она поглощает меня всё сильнее, и из последних сил я хриплю, почти теряя сознание: — Прости… Я чувствую, что вновь могу дышать. В ушах сильно шумит, перед глазами плывут неясные яркие фигуры, и я не сразу смогла осознать, где я и что происходит. Сквозь шум я распознала вопрос, сказанный тихим и столь знакомым мне голосом: — Что? Я открываю глаза, желая увидеть его. Он смотрит прямо на меня, спокойно, изучающе, и я падаю на колени перед ним, опуская голову. — Прости меня. Так сильно трясутся ноги. Я сжимаю руки в молитвенном жесте, зажмуриваюсь, боясь смотреть. «Господи, пожалуйста, помоги мне…». Молчание слишком долгое. Я открываю глаза. Джон встречается со мной взглядом, улыбается мне. — Уже скоро. Переводит взгляд на настенные часы, и я делаю то же самое. Почти шесть вечера. Если прислушаться, можно заметить, как с каждым движением стрелки раздаётся щелчок. До шести несколько минут. Тревожно… Он ждёт этого времени? Но зачем? Придёт всадник на рыжем коне, лишит меня головы, а потом судная ночь, и миру конец? И Джон — посланник Бога, который проведёт надо мной божественный суд. Я уже представляла это. Наверное, даже слишком часто. За дверью звякнули бутылки. Это мистер Сноу принёс молоко. Хочется крикнуть, хотя бы запищать, спрятаться за его спиной, но мне слишком страшно. И я наклоняюсь ниже, к ногам. Шепчу: — Пожалуйста, прости меня, папочка… Я настолько близко к полу, что слышу, как слёзы с глухим стуком падают о паркет. А звонок в дверь всё раздаётся. Умоляю, пусть он зайдёт… Звонкая мелодия давит на голову, всё никак не останавливаясь, нарастая. Выглядит так, будто случилось что-то важное. — Порождение Сатаны… — сквозь зубы выдыхает Джон, и я сжимаюсь, не понимая, к кому из нас он обращается. — Подожди здесь. Встань. Он быстро шагает в сторону двери, и вскоре я слышу, как она открывается. Они тихо разговаривают, не замечая меня, и я резко поднимаюсь с пола, протирая слёзы. Тело обдаёт волной адреналина. Мне так хочется убежать. Слишком страшно. Что будет в шесть вечера? Я не хочу это знать. Я вскакиваю с пола, опрокидывая пальму на пол. Горшок, разбиваясь, осыпает пол осколками и землёй. Джон бросает что-то молочнику и с силой захлопывает дверь, тут же устремляясь ко мне. — Чёртова… — выдыхает он. — Я сказал тебе ждать! Я останавливаюсь, смотрю на него широко открытыми глазами. Нет. Я должна бежать. Я забегаю на лестницу, путаясь в ногах, и делаю мощный рывок вперёд. Я не оглядываюсь. Мне нужно добежать до Энн. Джон тащит меня за одежду вниз, но я вырываюсь изо всех сил. Мне кажется, что во мне не осталось ничего кроме животного страха. Когда он хватает меня за руку, я вцепляюсь в перила и кричу изо всех сил: — Энн! В её комнате включается музыка. Лиричная спокойная мелодия, романтичная, добрая. Джон кидает меня на лестницу. Его лицо так же спокойно, как и песня. Перила впиваются в спину, и я падаю на ступеньки. Из моей груди выходит только скулеж, и я зажмуриваю глаза, обхватываю себя руками, защищаясь. — Ты настолько не уважаешь меня, что даже не хочешь говорить? — его голос спокойный, безучастный. — Просто сбегаешь… Я замираю. Повисает молчание, и оно кажется громче любого шума. Я слышу, как моё собственное дыхание становится всё чаще и чаще. Только не истерика. Дыши. Идиотка. Дыши. Дыши. — Попал! — раздаётся детский голос с улицы, следом за ним — смех и звонкие аплодисменты. Я узнаю его — соседские мальчики часто играют в мяч во дворе. — Ты круче всех! — продолжает другой голос, восторженный. Я скулю, и слёзы всё текут, не думая останавливаться. Джон молчит. Я представляю, как Дейв, оступившись, бросает мяч в окно, разбивая. Чтобы он остановился… Джон устало вздыхает, и вскоре я слышу нежный шёпот: — Моя принцесса… Он опускается рядом, кладёт руку мне на коленку. — Успокойся, пожалуйста. Разве я напугал тебя? Я не могу сказать это вслух. — Прости меня, — тихо говорит он, поглаживая, и я поднимаю на него заплаканные, полные надежды и неуверенности глаза. Он улыбается. — Хорошо? — Да, — от его нежных поглаживаний я постепенно успокаиваюсь. На него просто что-то нашло. Всё кончилось. Я выдыхаю и с каждой секундой всё больше расслабляюсь. — Отлично, — его глаза полны теплоты, и я всматриваюсь в них с улыбкой, радуясь, что больше не боюсь его взгляда. Это закончилось. — Я рад, что тебе лучше. Сможешь подняться? Я помогу. Он берет меня за руки, поддерживая, и я доверчиво сжимаю его руки своими. — Скажи, мы всё уладили? Ты останешься со мной? Он приобнимает меня, заглядывая в глаза, пока по моему телу волной проходится липкий страх. — Мы договорились? — повторяет он, замечая моё молчание. Я нахожу силы только на то, чтобы тихо, на грани слышимости выдавить: — Нет… Тут же взгляд Джона становится отсутствующим, будто он уже где-то не здесь. Я заглядываю ему в глаза, тянусь к нему, чтобы привести в себя, и обнимаю. Мне страшно, что всё вновь повторится. — Прости. Он выдыхает, и его взгляд вновь возвращается ко мне. — Прости? — Джон отстраняет меня от себя, и его рука на плече сжимает слишком сильно, почти болезненно. — Так ты поступаешь? Бросаешь людей, которые любят тебя, а потом отмахиваешься извинением? — его глаза отдавали таким холодом и ненавистью, что мне было тяжело смотреть в них. — Мои чувства ничего не значат для тебя? — Нет, нет… Я… Всё не так… Я… Я… — умиротворение пропало, будто его и не было. Страх заполнил всю меня вновь, мешая думать. — Значит, ты останешься? Поперёк горла ком. Я собираюсь с силами, чтобы тихо сказать: — Нет… Я не могу остаться. Папа, прости меня, пожалуйста. Он даёт мне пощечину. Я чувствую, как голова склоняется набок, но из-за страха почти не чувствую боли. — Истеричка, обманщица и эгоистка. Ты никого не ценишь. Мне нужно было это понять, — его глаза бегают из стороны в сторону, пока я в ужасе смотрю на него, прижимая руку к горящей щеке. — Я покажу тебе последствия твоих поступков. Его взгляд фокусируется на мне, и он подходит ближе. Я вжимаюсь в стену. Пожалуйста, нет. — Я… Я прощу беззакония их и грехов их уже не воспомяну более… — мой голос на грани с писком, но отходить больше некуда. Джон выпрямляет спину, сжимает кулаки. Он возвышается надо мной, напоминая Бога. От этого сравнения мурашки пробегают по коже. — Закрой рот. Я вздрагиваю. Эта фраза — как очередная пощёчина, оставляющая за собой только боль и леденящий ужас. Всё опять разрушилось. Я просто идиотка. И я вновь не могу поднять на него глаза. Закрыла рот, закрыла, закрыла ведь… Пожалуйста, стань собой вновь. Раздавалась нежная мелодия, пока я лежала на ступенях, а он нависал надо мной, не отрывая взгляда. — Бог слишком милостив к таким, как ты. — Его голос слишком холоден. Он больше не считает меня дочерью? Почему… Почему опять… Почему всегда со мной… — Ты, тёмная тварь, манипулируешь людьми. Он резко дёрнул меня на себя. Я проехалась вниз, ударившись коленями, и упала на пол. Раздался щелчок, неприятный и слишком неестественный, а потом — боль. Я взвыла, забыв, что нужно молчать. Джон поставил на меня ногу, вдавливая в пол. — Вот боль моя — Всевышний более не заступается за нас! — я срываюсь на крик. — Не смей своим поганым ртом цитировать Библию. Я вся дрожу, закрываясь руками, пытаясь сжаться, сбежать от давящего взгляда, пока мои рыдания становятся всё громче. Я теряю рассудок. — Считаешь, ты заслуживаешь этой поездки? — он морщится. — Ты всё время только притворяешься. Притворяешься, что любишь, что говоришь правду, что я, — его голос становится черствее, — имею какое-то значение для тебя. А теперь ты устраиваешь это шоу в попытке выбить разрешение? Я вновь закрываю рот и лишь дышу лихорадочно, слишком часто. — Не выйдет. Он надавливает сильнее. Я пытаюсь отвернуться, лишь бы не видеть его такие злые глаза, но раз за разом натыкаюсь только на них. Раздаётся невнятный шум откуда-то сверху, и давление уменьшается. Джон оборачивается, всматривается в комнаты. Мы оба замечаем, как приоткрывается дверь на втором этаже. Кристина смотрит на нас с интересом, а я беззвучно шепчу: «Помоги». Её взгляд сменяется животным ужасом, когда она замечает, что именно происходит. Дверь наглухо закрывается. — Я задал тебе вопрос, — Джон вновь оборачивается ко мне, надавливая так, что я боюсь лопнуть. — Нет… — Правильно. Он оказывается ближе, и я вновь чувствую этот запах… Он переворачивает меня на живот без единого слова, обхватывая мои руки своими. Теперь я ничего не вижу. Как-то раз я оказалась в гостиной поздней ночью. Я услышала жуткие женские крики и спустилась, боясь увидеть что-то страшное. Но Джон просто смотрел телевизор. Я вошла в тот момент, когда мужчина в маске раз за разом протыкал лежащую на животе женщину ножом, и кровь всё лилась и лилась, а она всё кричала. Вся его маска была заляпана её кровью, но он смеялся. Джон тогда наверняка слышал мои шаги, но он не стал ругать меня. Просто повернулся и улыбнулся мне. Почему-то сейчас именно эта сцена всплывает в голове… Я зажмуриваю глаза и вызываю в голове образ матери. Представляю отца, который выходит каким-то черным пятном, но я всё равно чувствую, как люблю его. Мне хочется обнять их обоих. Я надеюсь, что мы встретимся. Я наконец услышу твой голос, мамочка, и обниму тебя, папочка. — Один, два, три… Джон изображает пальцами неспешные шаги по моей руке. Такие медленные, что я ощущаю каждое движение. Холодные пальцы доходят до моей шеи. Он останавливается. — Скажи, ты всегда честна со мной? — Д-да… — пищу я. — Правда? — спрашивает он, и его тон кажется весёлым, будто ему смешно. — Правда, папочка. Пожалуйста, приди в себя. Пожалуйста, пожалуйста… — Ты любишь меня? — спрашивает он. — Люблю. — Тебе важны мои чувства? — Конечно. Пожалуйста, приди в себя!.. — Тогда ты не должна уезжать. Ты понимаешь это? — Да. Моё лицо упёрлось в пол, я могу разглядеть каждую пылинку на нём. Мне только и остаётся что смотреть на него и молиться. — Тогда не уезжай. Я молчу. Я не могу сказать ему, что не уеду, потому что это только отсрочит всё, что происходит сейчас, когда я опять скажу ему о желании уйти. Всё кончится так же, если не хуже. Так пусть всё кончится сейчас. Любым исходом. Я готова ко всему… Я просто убеждаю себя. Мне страшно. И я вновь кричу, когда он вонзает мне в ладонь осколок разбитого горшка. Он проворачивает его несколько раз, до тех пор, пока осколок не ломается, оставляя во мне часть. — Ты предала меня. Я давлюсь слезами, пока по моему телу идут мурашки от неестественного ощущения чего-то чужеродного в теле. Это шок заглушает боль? — Я любил тебя… Давал больше, чем остальным. Джон отпускает меня и толкает, заставляя перевернуться на спину. Смотреть в его глаза. — Хотел сделать тебя частью семьи. Продолжением рода… — он усмехается, смотря в никуда, но вот его взгляд останавливается на мне. — Ты ничего не заслуживаешь. В моей голове взрывались фейерверки из боли, страха и непонимания. Что это значит?.. — Ты никуда не поедешь. Повтори. Я смотрю в его чёрные глаза, которые совсем недавно были полны холода. Теперь в них видно только безумие. Мне вспоминается, каким любящим может быть его взгляд. С какой теплотой он может смотреть, как хвалить и поддерживать, называя любимой дочерью. От этого так больно. Мне тяжело дышать. Хочется потерять сознание, лишь бы не пришлось отвечать, и я перестаю дышать, чтобы это осуществилось. Я просто проклята. Наверное, я сотворила нечто ужасное на небесах, и за это меня заключили в земной ад. Дальше будет только хуже. Грешники всегда получают наказание. Он бьёт меня в живот. Я ощущаю, как внутри что-то взорвалось, и стараюсь скосить глаза, чтобы посмотреть на своё тело. Я боюсь, что внутренности внутри меня лопнули. Но Джон не позволяет мне оторвать от него взгляд. От страха в голове крутятся жуткие мысли. Мне страшно увидеть, что от его удара у меня вытек глаз. Просто вылез, болтаясь на ниточке, и лопнул. Я прикрываю левый глаз, не отрывая взгляда от Джона, пытаясь ощутить, всё ли с ним в порядке. Что он сделает со мной? Я замираю в ожидании. — Пожалуйста… — шепчу я и встречаюсь взглядом с ним. Я не вижу ни капли сочувствия в этих глазах. Только сумасшествие. Не могу смотреть. — Не смей отводить взгляд, — говорит он на грани с шёпотом, и его слова кажутся пропитанными отвращением и болью. За что? — Твоя душа черна, но ты очернила её ещё сильнее. Джон хватает меня за волосы, и я запрокидываю голову. — Ты должна слушать меня. — Б-буду слушать… — я дрожу всем телом и повторяю за ним. — Только так мы спасём тебя. Ты поняла? — он сжимает мои волосы, оттягивая сильнее. Мне кажется, что в его безумном взгляде и правда есть страх. — Да! — захлёбываясь в рыданиях, я срываюсь на крик. Его взгляд меняется, в нём вновь появляется теплота. Будто папа вернулся. — Ты станешь хорошей, — он внимательно смотрит в мои глаза, и я не могу понять, кого из нас он убеждает. — Ты будешь слушать то, что я говорю? Он сильнее сдавливает руки, смотря в глаза, и я не могу сдержать всхлип. — Б-буду… — Ты должна остаться и не бросать меня. Я сжимаю онемевшие губы. — Скажи. Несколько секунд тишины, и я всё так же молчу. Я слышу только его прерывистое дыхание, вижу только тёмные глаза, непрерывно смотрящие в мои. И всё молчу. Я не могу продлить эту пытку. Если я соглашусь, всё повторится завтра, а потом ещё и ещё… Джон теряет терпение. Оттягивает за волосы и с силой прикладывает о пол. Потом ещё раз, и ещё. Шум в голове. Всё расплывается… Я почти теряю сознание, видя сквозь пелену, как Джон отстраняется от меня и вытирает окровавленные пальцы платком. — Чуть позже мы договорим. Мне нужно убедиться, что ты приняла правильную сторону, — слышу я перед тем, как отключиться. На время я теряю сознание. Не знаю, сколько прошло, но когда я прихожу в себя, Джона уже нет рядом. Тихо. Я приподнимаюсь. Болит всё: спина, ноги, живот. Больше всего голова и ладонь. Зрение расплывается, и я узнаю нашу гостиную лишь отдалённо. Где Джон? Я сижу на полу, не двигаясь. Всё тело трясётся. Я замираю, ожидая его прихода. Но ничего не происходит. Джон действительно ушёл. Я смотрю на лестницу, пытаясь увидеть что-то там, но там нет ничего. Ничего, включая мой чемодан. С улице доносятся всё те же радостные крики соседских детей, и глаза наполняются слезами. Я вытираю лицо дрожащими руками, прислоняю горячий лоб к стене. Раздаются шаги по второму этажу. Это может быть Энн, и я издаю невнятный хрип, пытаясь привлечь её внимание. Говорить не получается. На лестнице появляется фигура. Человек неспешно спускается, пока я стараюсь увидеть, кто это. Он доходит и садится на корточки рядом со мной. Я понимаю, кто это, по запаху. Замираю, боясь сделать хоть что-то, за что он ударит меня вновь. Остаюсь на месте, гоню подальше липкий страх. — Ты молодец, — Джон погладил мою руку в месте шрама. Слишком холодно и страшно… — Не сбежала. Он опускается рядом, и я так чётко вижу его лицо, что понимаю — уже наступил новый день. Я лежала тут всю ночь. — Ты ведь знаешь, что лучше меня о тебе никто не позаботится. Ты не нужна тому миру, — в его глазах стояла нежность и надежда на то, что я одумаюсь. — Тебе не нужно уезжать, — он заправил мне за ухо выбившуюся прядь волос. — Помни это. И тогда Бог будет милостив. Джон поднялся, улыбнулся мне и собрался уходить. Вместо его улыбки я вспомнила улыбку профессора, которая успокаивала меня на магической улице. Улыбку продавца палочек, который устроил ради меня целое представление. Улыбку рыжеволосой продавщицы. Улыбку мальчика из магазина, и мою улыбку, которая не спадала с лица всё время, пока я была там. Сейчас же я подарила улыбку Джону. Улыбку, что смогла выдавить из себя только подумав о том мире, где я должна быть. — Молодец, Эвелин, — он улыбнулся в ответ и погладил меня по волосам. Я была счастлива там и ни за что не останусь здесь. Вся моя жизнь стала кошмаром… Я не исправлю его. Он продолжит поступать так. Мне нужно перестать верить. Что-то сломалось во мне после вчерашней ночи. Моё место — там. Даже если моя душа окончательно станет проклятой. — Раз мы всё решили, твой чемодан тебе не нужен. Он останется в подвале. Джон поднялся и направился в кухню, а я осталась на холодных ступенях. Нет сил подняться. — Эвелин? Я медленно поворачиваю голову в сторону звука. Испуганный высокий голос принадлежал только одному человеку в нашем доме. — Да, Алекс?.. — Это Джон? — он говорит шепотом, неуверенно садясь рядом и протягивая ко мне руку. Я отшатываюсь. — Тебе нужно подняться к себе. Алекс крепко сжал плюшевого зайца. Игрушка была настолько страшной и старой, что я невольно улыбнулась. Она была зеркалом происходящего здесь. Алексу нужно уйти. Если это увидит Джон… Мне страшно за него. Я пыталась подобрать слова, но Алекс успел раньше: — Мистер Свон говорит, что зло всегда наказывается. Рано или поздно, но оно получает, — он посмотрел на меня своими чистыми, по-детски невинными глазами. — Джон заплатит. — Я… Не знаю, Алекс, — мне хотелось поддержать его, но я не нашла в себе сил. — Тебе правда нужно идти. — А я верю, — уверенно произносит он. — Я стану самым сильным, когда вырасту, и больше никто и никогда не причинит вам боль. Алекс ударил по ступени, как бы подтверждая серьёзность своих слов, и этот звук показался мне настолько громким, что я схватила его за руку. — Алекс! Тише… Вместо ответа он смотрел на мою руку. — Это к-кровь? Алекс сглотнул, смотря, как на его белоснежной рубашке появляется красное пятно. — Я… — Не продолжай, — говорит он. — Я найду для тебя бинты. Он тут же встаёт и бежит наверх. В его голосе чувствовалось столько желания бороться, что я действительно поверила, что он рано или поздно справится. Я медленно поднимаюсь, держась за стену. Лишь бы не развалиться на части… Я замечаю, как торчит коричневый осколок у меня в ладони. Надо с этим разобраться… А из кухни уже доносится запах утреннего кофе Джона. — Он ответит за это тысячу… нет, миллион раз! Я похолодела, даже отсюда слыша голос Алекса сверху. Раздавался глухой ритмичный стук, будто он бьёт что-то, и я тут же взбежала по лестнице, забыв обо всякой боли. — Алекс, тише! — Но… — Алекс! Он всё услышит. — И пусть! Я сражу его! — Алекс! — крикнула я, чувствуя, что скоро вновь потеряю сознание. Голоса соседских мальчиков из-за открытого окна стали ещё громче, напоминая о вчерашней ночи. Не стоило так бежать… Мутит… — Прекрати, или я не буду с тобой больше разговаривать! Никогда! Он тут же остановился и замолчал. Его губы задрожали, а заяц упал на пол. — Ты… Ты такая же, как он! Он бросил зайца в дверь, прогоняя меня, и я послушно закрыла её. Он обязательно поймет меня. Потом… Я медленно поплелась в ванную, стараясь опираться на стены. Никто мне не встретился. Все спрятались. Только Алекс помог… Наверное, я могу их понять. В зеркале видна страшная картина. Спутанные волосы, вся в крови, синяк на лице… И в таком виде мальчик говорил со мной? И… Моё сердце сжимается. В таком виде Джон улыбался мне, даже не думая помочь? Я думала… Я опять подумала, что он вновь мой папа. Но он просто издевался… Я дура. Я не выдерживаю и захожу в душ прямо в одежде. Вода тут же окрашивается в розовый, и, зажмуривая глаза, я зубами впиваюсь в осколок, чтобы тут же отбросить его на пол. Кровь начинает идти с большей силой. Ноги подкашиваются, и я сползаю по стене, заходясь в беззвучном плаче. Я не знаю, что делать дальше. Раньше я жила надеждой, что он исправится и всё станет хорошо, но эта надежда умирает с каждым днём. Ещё и теперь я знаю, что могу быть счастлива… что меня ждут в том мире. Кому мне верить? Что делать? Я хочу умереть… И хочу жить…