Закат не бывает дважды

Я медленно бреду по мокрому асфальту в сторону дома. Каждый шаг дается с трудом, будто гири к ногам приковали. И я ведь действительно всё равно называю это место домом… Это страшно — то, что причинило столько боли, стало таким родным. Дождь уже не бьёт по коже, только оставляет на теле капли, холодные и частые. Ритмично, монотонно. Это немного успокаивает, навевая воспоминания о безмятежных летних ночах. Вдруг через это своеобразное купание я избавлюсь от всей этой грязи? Лучше бы дождю тогда лить сильнее. Наверное, сейчас около двух часов ночи. Светлеть ещё не начало, но на улице слишком тихо и безлюдно для того, чтобы предполагать иное время. Тем лучше… Не представляю, что случилось бы, если бы я увидела радостную семью или смеющихся детей. Думаю, сломалась бы окончательно. Но внутренний голос твердит, что у меня ещё есть надежда на будущее. Белый свет ещё мигает, словно старый светлячок. Только он вот-вот уйдёт. И если я делаю такую ставку — или смерть, или сбежать навсегда… Надеюсь, судьба будет ко мне благосклонна. Моя голова полна сомнений и беспорядочных воспоминаний — то я против воли вспоминаю о том, что пережила в заброшенном особняке, то Джона… Но в голову приходит не только плохое о нём. Я ловлю себя на мысли, что умереть от рук того, кто был рядом почти всю мою жизнь, не так уж и плохо. Или это просто попытка успокоить себя в случае проигрыша. А вокруг уже сплошь родные пейзажи… Столько воспоминаний. Я прохожу мимо магазина странного дизайна — его украшают белые узорчатые колонны, как в античности. Название выведено причудливым почерком с закорючками. Это элитный женский бутик. Джон водил меня сюда. Мы шли, держась за руки, я болтала о чём-то своём, радуясь солнцу, и у меня совершенно захватило дыхание, когда я зашла сюда. Конечно, Джон позволил мне выбрать только из определённых вариантов, которые устраивали его, и они казались мне блеклыми и скучными, но это было так приятно. Я чувствовала себя особенной для него. А иногда мы ходили в лес. Джон рисовал круг на дереве, а я должна была кидать туда шишки. Он хотел научить меня меткости, и всегда улыбался, когда я попадала в цель. На обратном пути он покупал мне сладкий напиток или мороженое. Часто я выбирала шоколадное. Наверное, поэтому сейчас мне тяжело его есть. Это… Слишком тёплые воспоминания. Мне проще вспоминать то, как он издевался надо мной. Как обманывал, смотрел с улыбкой, когда я выла от боли. Пусть хорошие воспоминания дороги мне, я не должна забывать, что было между ними. Подходя к дому, я всматривалась в каждую деталь, стараясь увидеть хоть кого-то, и не могла не заметить силуэт, сидящий на ступеньках дома. Я узнала его почти сразу. Всё же мы, воспитанники, крайне часто друг друга видим. Я подхожу медленно, опасаясь испуга от моего появления. Это было зря. Он только скользит по мне взглядом и вновь возвращается к рассматриванию звёзд на небе. — Что с тобой, Эвелин? — он говорит безэмоционально, но я улавливаю в голосе усталость. То же я иногда замечала у Рика. Некоторым людям проще погасить чувства, сделать вид, что их нет, и не отвечать на чужие вопросы. Поколебавшись, всё же сажусь на ступеньки рядом. Я хочу позволить себе небольшую передышку перед тем, как всё случится. Тут мокро, сыро, всё ещё капает дождь, но я чувствую себя комфортно. — Хорас… Это от тебя табаком пахнет? Я вдыхаю ночной воздух, наполненный очень хорошо знакомым мне запахом. Парень поворачивает ко мне руку, и я замечаю огонёк горящей сигареты. — Позаимствовал у Джона. Я знала, что он из тех немногих воспитанников, кто решается курить, пусть и за спиной Джона. Сердце всё равно кольнуло беспокойством. Я слышала, что это помогает, но эта привычка ведь перейдёт и во взрослую жизнь… Станет напоминанием. А может, я просто ещё не понимаю. — Тебе не стоило. — Он знает. Ему всё равно. Да и я получу что так, что так, так что не беспокойся. Я замолкаю, не желая спорить, и мысли против воли возвращаются к представлению того, что ждёт меня дальше. Из мыслей вытягивает голос Хораса. — Я понял, что не настолько умён, как полагал. Я смотрю на него, пытаясь высмотреть оттенки его слов, но его лицо пустое, словно маска. — О чём ты? — Потому что я сейчас говорю всё это тебе. Мне хотелось бы… продолжить держать это внутри. — Он усмехается и делает затяжку. — Но, похоже, я слишком слаб. — Не говори так, — тихо выдыхаю я. — Поделись. Станет легче. Я знаю, что через час могу умереть, но мне хочется знать. Он может говорить про Джона. Мне нужно знать про него всё, что я смогу узнать. Надо перестать ходить с закрытыми глазами, не осознавая, какой он. — Не станет, но я поделюсь. Больше не могу. Он медленно выдыхает табачный дым. Сигарета уже не горит, но он продолжает держать её в руке. — Ты заметила, что мы с ним часто остаёмся наедине? — Хорас не называет его имени, но мы оба знаем, о ком идёт речь. — Я долго думал, почему именно я. Причина обязательно должна быть, выбор не может быть случайным. Он смотрит вдаль, кажется, опасаясь поднимать на меня глаза. — В итоге, кажется, я понял. Я молча смотрю на него, ожидая продолжения, и Хорас начинает говорить всё быстрее, будто боится, что передумает. — Может, я вообще не прав. Ты можешь не согласиться с выводом, но это то, к чему я пришёл, — он делает короткую паузу и всё-таки переводит на меня взгляд уставших глаз. — Эвелин, как можно описать меня? Бледная кожа, чёрные кудрявые волосы, себе на уме, неразговорчивый, любит рисовать. Знаешь, кому ещё всё это подходит? И я понимаю, кому. — Да, — он кивает и поспешно отворачивается от меня. — Его любимице. — Я не понимаю… Джон проводит много времени с Хорасом из-за его схожести со мной? Если так, в чём проблема проводить его со мной, а не с тем, кто меня напоминает? Я не имею в виду, что я этого хочу — Джон может проводить со мной хоть всё своё время, если пожелает, ему никто не запретит. В чём смысл замены? Сбивчиво, но я озвучиваю это вслух. — Я думал и об этом, — его тон кажется холодным, даже беспощадным, но я чувствую, что эти эмоции обращены на него самого. Не на меня. — Я — Эвелин-заменитель для того, что он не хочет делать с тобой. Не спрашивай, о чём я. Я думаю, что прав, потому что никогда не видел на тебе таких следов, как у меня. Моё сердце бьётся так, что я ощущаю это. По телу проходит тревога, граничащая со страхом. Я хочу знать, но лучше не спрашивать подробностей. Это сильная рана, и я знаю, что она может заболеть намного сильнее. Хорас достаёт новую сигарету. Поджигает. — Поначалу я думал, что особенный. Якобы буду жить лучше остальных, пока являюсь его «любимчиком». Конечно, это не оправдалось. Я стал мусоркой, куда он сливает самые страшные, самые грязные мысли. Не хочет засорять ими тебя, — Хорас усмехается. — И больше всего я ненавижу то, что не смог смолчать… Ты появилась, когда я прогонял всё это в мыслях. Меня бьёт дрожь. Я никогда даже не задумывалась об их взаимоотношениях, слишком сконцентрированная на собственной боли. И если всё так, как он говорит… Я не знаю. Это страшно. Какое-то время проходит в молчании — я пытаюсь успокоить вконец сбившееся сердцебиение, а Хорас просто смотрит вдаль. Я пытаюсь найти в себе силы, чтобы поддержать его, но лишь утопаю в холодном страхе. — Я бы хотел сказать «Забудь», но знаю, что не сможешь. Скажу другое: уходи и не возвращайся. Прямо сейчас. — А ты останешься? Хорас молчит. — Я переключу его внимание на себя, буду чудить так, что он не сможет активно искать тебя. Уходи. — Я… Уйти — это то, о чём я мечтала. Но ценой другого человека… Того, кто и так всё это время страдал, чтобы не страдала я. Нет. Не могу. Я закрываю глаза и выдыхаю. Решение принято — не могу так поступить. Не позволю себе. Я резко встаю со ступенек, пока решимость ещё не кончилась, и поднимаюсь. — Пожалуйста, постарайся сбежать отсюда, — говорю я слабым голосом, смотря на его спину. — Я понимаю, что не сможешь пообещать, но, пожалуйста, постарайся. Хорас молчит, оглядывая небо, и не останавливает меня, когда я открываю входную дверь. На кухне горит свет. Я быстро захлопываю дверь, не желая, чтобы Джон вышел и увидел Хораса курящим на ступеньках. Никто так и не выходит на стук двери, и я снимаю ботинки. Обстановка кажется неестественной. Я делаю то, что делала всегда, заходя домой, но теперь всё будто не по-настоящему. Как сон или дыра, в которую я провалилась. Раздаётся шум с кухни, будто кто-то поставил кружку, затем быстрые шаги. Я дожидаюсь, так и остановившись у входа. В кухне часто сидит либо Хезер, либо… — Эвелин? Его голос, как всегда, кажется спокойным, но я чувствую нотки встревоженности. Сердце на секунду ёкает. Я медленно поднимаюсь, устремляя на него непокорный, но полный боязни взгляд. Мне нельзя бояться, но это что-то выше меня. — Ты вернулась. Он осматривает меня внимательно, изучая состояние одежды, кожи, меня в целом. Будто настоящий отец, который переживает за дочь. Я не чувствую, что хочу отстраниться. Пусть это будет последним семейным моментом. На прощание. Навсегда останется в памяти… — Что с тобой случилось? Он не мог не заметить моё состояние. Конечно, новые раны зажили после того снадобья, что мне дали мужчины, но я явно выглядела как минимум так, будто упала с обрыва. Вся одежда промокла от дождя, волосы спутались, на теле и одежде — везде грязь. И я наверняка не такая, как обычно. Джон всегда это чувствует. Он очень хорошо меня знает. — Ты заблудилась? — он подходит ближе, по второму разу осматривая меня. Его движения — лихорадочные, отчаянные, будто ему не по себе. А я всё не могу найти силы начать говорить. Надо ли отвечать утвердительно? У меня нет права на ошибку. Думай, Эвелин! Мысли сменяют друг друга со скоростью света. Страх, адреналин — чем бы ни было то, что заставило меня думать так быстро, я была этому благодарна. Если я признаюсь, он не оставит это просто так. Воспримет как личный вызов. Как покушение на то, что является его по праву. Тогда неизвестно, что случится с Уорд и остальными. Даже теми, кто особо не принимал участие, вроде друзей Камиллы. Кроме того, тогда Джон тем более не захочет отпускать меня в Хогвартс, опасаясь повторения. Если верить Хорасу, я важна Джону. Пусть это не нормальная родительская любовь, но он не хочет моей смерти. Если узнает о том, что случилось, ещё сильнее укоренится в решении держать меня рядом. Мне нельзя говорить правду. Просто согласиться? «Да, потерялась»? Не поверит, что так просто угадал. Подумает, пытаюсь избежать разговора. Невольно отмечаю, что не только Джон хорошо узнал меня за эти годы. Я тоже на что-то способна. Тем временем он уже закончил осматривать меня, убедившись в отсутствии видимых на первый взгляд серьёзных ран, и вернулся взглядом ко мне, ожидая ответа. — Я упала с обрыва. Перед тем, как применять крайний вариант с попыткой вернуть тех мужчин-магов, я планировала постараться просто убедить Джона. Тот вариант слишком опасен, чтобы сразу переходить к нему. Не сказать, конечно, что я верю в успех плана «А», но приложу все силы. — Я расстроилась, что ты не отпускаешь меня, и сбежала… — сказала я тихо, потупив взгляд. Иногда у меня получалось убедить Джона милым поведением. Конечно, в вещах куда менее существенных вроде покупки мороженого или нового платья, но это единственный вариант, который я знаю. — Было очень одиноко и страшно. Мой грустный взгляд столкнулся с его внимательным. — То есть ты убежала из дома, чтобы заставить меня поступить так, как ты хочешь? — холодно резюмировал он. Я видела, что он старается говорить спокойно, чтобы не спугнуть меня, но это явно не та ситуация, когда получится убедить таким простым методом. Все мои попытки просто прошли мимо него. Что дальше? Устроить истерику, пытаясь привлечь внимание соседей? Нет. Я знаю, к чему это приведёт. — Я… Я замолкаю, сдавшись. Решила действовать по обстоятельствам, да, Эвелин? Молодец. Отлично получилось. Джон вздыхает. — Дочь, извини за эти слова, но я взрослее и умнее тебя. Если я говорю что-то, значит, так действительно будет лучше, — он говорил медленно, вкрадчиво, но голос казался уставшим. — Или ты не доверяешь моему уму? Сердце пропустило удар. Я совсем ему не соперник. Всё равно надо пробовать. — Папа, я доверяю Вам… — говорю на «Вы», чтобы звучало так уважительно, как только возможно. — Но ничего не могу с собой сделать. Меня так тянет туда… — смотрю прямо в его глаза, стараясь сделать взгляд искренним настолько, насколько это возможно. — Я бы хотела и Вас взять с собой, чтобы не расставаться, но это невозможно. Пожалуйста, позвольте мне оказаться там, — я намеренно упускаю точное название школы, чтобы не произносить ничего, связанного с магией. — Это главная моя мечта. Вы сделаете меня самой счастливой. Я замолкаю, и в воздухе повисает тишина. Благодаря тому, как часто Джон разными способами напоминал мне об этикете, я хорошо знала, как мне выглядеть хорошим, вежливым ребёнком. Но с каждой секундой его молчания я всё больше убеждалась, что оказалась безоружна. Единственное, что я смогла сделать, это постараться использовать особое ко мне отношение, но оно — явно не то, на что стоило полагаться. И мой вывод подтвердился, когда Джон наконец перевёл на меня взгляд и усмехнулся. — Вот в чём дело. Тебя тянет мир ведьм настолько, что ты не можешь сопротивляться. Даже пыталась сбежать… Даже подвела меня, оставила нас, — его голос дрогнул, но тут же вновь стал стальным. — Спасибо, что помогла мне понять. Внутри меня росло очень, очень плохое предчувствие. Мне стоило просто молчать. — Эвелин, я уверен, что это не просто так, — смотря на него, я вижу, что он уже принял решение, каким бы оно ни было. — Тобой манипулирует Дьявол, и мы разберемся с этим. Пойдём. Джон потерял всю усталость. Он казался решительным, уверенным в своих действиях. В том, что спасёт дочь. Исправит её. Заставит передумать. Но я так не считала. Мои мысли — мои, а не внушение чертей. Я хочу оказаться в том мире, потому что мне будет там хорошо. Потому что это мир моих родителей. Потому что жизнь начнётся заново, без страха, без издевательств. Там у меня будет семья, другая, хорошая, друзья… Может, магические коровы. Никакой Дьявол не внушал мне эту мысль. Настоящий Дьявол скорее убедил бы меня остаться с ним. Джон взял меня за руку и повёл за собой. Он уже увлечён проработкой плана настолько, что даже не следит за моей реакцией. Я знаю это выражение лица. Иногда я видела его в детстве, когда он рассказывал мне перед сном об очередной прочитанной книге, а иногда в такие моменты, как этот. Знаю, что не переубежу его, только выведу из себя. А это я оставлю на крайний случай, как и планировала. Надо ждать подходящего момента. Может, заставить его растеряться?.. Чувство, будто я не в реальности, а в каком-то сне, возвращается. Всё кажется отрывком из книги или фильма, в который я попала, и я — даже и не я вовсе, а просто чья-то душа в незнакомом, ненужном ей теле. Я думаю о том, может ли это быть побочным эффектом зелья, и ничего больше не приходит на ум, пока мы спускаемся по лестнице в полутьме. Только звук шагов ритмом отбивается в мыслях, с каждым стуком толкая всё ближе к концу. Наконец мы останавливаемся. Подвал освещает только свет с первого этажа. Я наблюдаю за Джоном в полутьме, опасаясь издать хоть звук и привлечь его внимание — он же будто вовсе забыл о моём существовании, занятый выбором ритуальных предметов для этого случая. Я никогда не спрашивала его, действительно ли то, чем он занимается, тайные церковные ритуалы. Время течёт непонятно. Я просто смотрю, как тени прыгают по телу Джона и по стенам, не замечая, прошла секунда или час. Я ни о чем не думала. Ничего не чувствовала. Наверное, помнила о собственном опыте — не сбежишь ты из этого подвала. Метаться поздно. А застыла, как кролик, когда тащил. Раньше нужно было думать. Глупая. Глупая. Джон смотрит на меня, словно услышал мысли. — Эвелин, мне нужно это сделать. — Я хочу уйти. — Веди себя хорошо. Я хочу тебе помочь, — тон стал строже. Я по привычке замерла и лишь усилием воли подавила это. — Папа, мне нехорошо. Ты же видишь, в каком я состоянии? Переживал за меня. Может, у меня сотрясение? — думаю, я выглядела действительно довольно плохо. — Может, надо к врачу? — Эвелин, не суетись, — он объяснял так, словно ничего не происходит. Словно я — та, кто говорит бред. — Я и занимаюсь твоим лечением. Буквально устраняю первопричину. Бог залечит все раны. Я позабочусь об этом. Он огладил меня по щеке, поправил волосы. Тут же убрал руку — я допускаю мысль: это из-за того, что он не хочет нарушить обряд греховными действиями? Сразу же за этой следующая мысль: ему никогда это не мешало. — Пойдём за мной. В другую комнату, слышишь, Эвелин? — к концу предложения тон Джона приобретает совсем недовольные ноты. Несдержанность всё чаще проявляется сквозь маску спокойствия. Несмотря на это, я не успокаиваюсь. Знаю, что происходит в дальней комнате под замком. Я отказываюсь двигаться, быть тише, не даю взять себя за руку, уворачиваюсь, когда он пытается меня схватить. Это была ужасная идея. Мне стоило остаться с ним. Забыть о магии. Я могла терпеть… Может, жизнь бы наладилась. Я не хочу умирать сейчас. Мёртвой я ничего не смогу! Мгновением позже сильный удар сверху приходится мне прямо на макушку. Я слышу нарастающий гул, всё темнеет, сжимается. Падая, не нахожу в себе сил даже выставить руки. Мне снилась полупрозрачная улыбающаяся женщина. Она с печалью протягивала руку, окликая меня раз за разом, но я так и не ответила ей. Когда уже стоило бы открыть глаза, кричать, бороться за себя или просто умолять, словом, делать хоть что-нибудь, я представляла, будто плаваю в бассейне из чёрной жижи. Она была плотная, обволакивающая со всех сторон, и мне не хотелось уходить. Я погружалась всё глубже, перебирала руками, пробуя её на ощупь. Я не хотела назад. Это как-то состояние, когда ты уже проснулся, но ещё не хочешь открывать глаза, и сам себе придумываешь сон. Мне показалось, что я услышала музыку. Я её не воображала и не знала, она будто действительно была в реальности. Всё громче и громче ритмичные барабаны. Высокий женский голос поёт на незнакомом языке, его подхватывает низкий мужской. Музыка ускоряется, вместе с ней и голоса. Жижа, обволакивающая меня, трясётся, как при землетрясении. Всё больше и больше укачивает. Я догадываюсь, что моё реальное тело сейчас, должно быть, стошнит. Резко я открываю глаза и скручиваюсь. Из меня выходит только воздух. По стенам пляшут тени, я лежу на массивном столе. Дальняя комната… Это худшее место в этом доме. Джон сошёл с ума от моего отсутствия? Это бред. Он жил столько лет, успешно притворяясь хорошим для всех окружающих. Я одергиваю себя — а как-то, что он накажет меня, помешает ему продолжать казаться хорошим? Скажет, я подралась с кем-то, когда сбежала. Или ещё что-то придумает. По всем сторонам — высокие белые свечи. Языки пламени танцуют, сходят с ума. Кажется, будто мне очень жарко. Тошнота отступает, когда я стараюсь не смотреть на свечи. Джон стоит спиной ко мне буквально в шаге. Тени пляшут на его одеянии. Он поворачивается, не спеша подходит. Обеими руками придерживает массивную книгу. У неё тёмная обложка без надписей и изображений, и она кажется очень древней. Он встаёт передо мной, не убирая книгу, и вчитывается в текст. Мне в голову приходит мысль: а вдруг этот ритуал лишит меня магии? Если магия существует, действительно ли ритуалы Джона — просто его страсть и прикрытие сущности? Вдруг они действительно работают? Моё тело наполняется страхом. Представляю, я всё-таки добьюсь поездки в Хогвартс — может, тем, что Джон меня почти убьёт и вернутся маги — а мне скажут, что у меня больше нет способностей к магии и права находиться там. И отправят меня обратно. И всё будет зря. Нет… Пусть наказывает. Но только не лишением магии! Я слышу шелест страниц — Джон не отвлекается от книги. Тень его силуэта на стене напоминает мне горбатую ведьму. — Не надо, умоляю… — я ощущаю боль и головокружение, отголоски предыдущего протеста, и голос звучит как писк, на грани слышимости. Музыка его перебивает. Джон никак не реагирует. Даже непонятно, услышал ли он меня. — Папа, хватит, пожалуйста! — я стараюсь докричаться до него. — Во мне нет дьявола! Поверь мне, умоляю! Он немного дёрнулся, но так ничего и не сказал. Так и не посмотрел на меня. — Пожалуйста! — я кричу во всю силу, чувствуя, что ещё немного, и опять провалюсь в сон, но он не реагирует. Понимая бесполезность попыток, замолкаю. Остаётся только молиться. Я закрыла глаза и принялась тихо шептать повторенные мной уже много раз слова. — Верую в Бога, Отца Всемогущего, Творца неба и земли… Мне казалось, что музыка всё нарастает и нарастает, но я старалась не думать о ней, концентрируясь на словах. — И в Иисуса Христа, единственного Его Сына, Господа нашего, который был зачат от Святого Духа, рождён Марией Девой, страдал при Понтии Пилате… — мой голос, до этого скачущий, сбивчивый, становился всё спокойнее. Молитвы всегда успокаивали меня, погружали в те события, истории о которых я очень любила слушать, когда была маленькой. — Был распят, умер и был погребён… Жаль, что отец больше не рассказывал мне никаких историй. Я чувствую резкий запах благовоний и прерываюсь. Кажется, это смесь… Ладан, определенно, ещё, кажется, полынь… Не могу уловить, хоть Джон и учил. И голова кружится. Он касается моего предплечья. Я приоткрываю глаза, поднимаю взгляд. Не могу молиться, когда он рядом. Приходит осознание, что я не в кофте, раз руки открыты. Осмотрев себя, понимаю, что права. Джон переодел меня в белое платье. — Ты должна быть готова. Я пропускаю слова мимо ушей, слишком сконцентрированная на размышлении. Если я в платье, значит, он меня переодел? Все ли раны зажили после снадобья? Он смог увидеть, что я стала игрушкой для другого человека? Понял, что соврала про падение с обрыва? Я смотрю на него, стараюсь уловить это. Джон выглядит спокойным, но избегает на меня смотреть. Вопрос только в том, того требует ритуал, или он всё увидел, а теперь сдерживает ярость? Надеюсь, через взгляд можно переманить беса на себя, поэтому он не смотрит. Лишь бы он ничего не заметил. Лишь бы всё успело зажить от магии. — Что Вы имеете в виду? — пытаюсь уточнить, наблюдая за тем, как Джон отходит куда-то к стене и вскоре возвращается. Не отвечает. Подходит вплотную, в руке что-то похожее на светлую тряпку. Пахнет спиртом. Протирает мои руки, резкий запах спирта сливается с травяным запахом благовоний. Ритмичная музыка становится быстрее. Рукам холодно. От кучи запахов подташнивает и всё плывёт. — Закрой глаза. Я смотрю на него в поисках ответа, почему он это делает, но он не даёт мне и шанса разглядеть. — Закрой. Я молча подчиняюсь. Чувствую небольшую боль и жжение. Когда Джон разрешает, открываю глаза. На предплечье — три ровных, симметричных пореза. Струи крови капают на белоснежное платье. Я почти ничего не ощущаю. Джон не смотрит на меня, только на мои руки, продолжая резать неглубокие, но отчётливые порезы. Я слышала, что частью такого ритуала может быть кровопускание. Впрочем, мне скорее тревожно, чем больно. Джон сжалился и напоил меня обезболивающими, чтобы не мучилась? Или чтобы не мешала ритуалу, крича и дёргаясь от боли. Это… С какой-то неправильной стороны приятно. Словно он действительно проводит ритуал не для того, чтобы причинить мне боль. И это ненормальная мысль. Когда я закрываю глаза, всё начинает кружиться, и мне становится слишком не по себе. Между рассматриванием собственной крови и Джона я выбрала второе. Я не знаю, видит ли он, что я наблюдаю. Сосредоточенный вид, такой же, какой у него на работе, плотно сжатые губы, уверенные движения, явно знающие, как нужно резать. Нет, всё-таки он, кажется, абсолютно не замечает моего взгляда. — Молодец, что смотришь, — невозмутимо подмечает он, и я сразу чувствую себя неловко. — Тебе нельзя терять сознание, пока всё не закончится. Господь вознаграждает за терпение. — Я поняла. — Поэтому я предлагаю тебе кое-что. — Он делает паузу, вновь рассекая мою кожу ножом. — Считай это игрой. Я думаю о том, что мы уже много лет не играли вместе, и эта мысль кажется неуместной настолько, насколько это возможно, но всё-таки она есть. — Хорошо. — За правильный ответ можешь спросить меня о чём захочешь. За неправильный получишь наказание. Что из этого выйдет: интересный диалог или признание, что ты ничего не знаешь о том, кого якобы ценишь и любишь? Я думаю о том, что это на самом деле хороший шанс. Я столько раз пыталась понять, почему он поступает так, как поступает, но так и не пришла к ответу. А это… Так или иначе, я не могу не признаться хотя бы себе: это важно для меня. — Конечно. Я готова. — Покажи, что ты сказала мне правду, — голос Джона смягчился от моего уверенного ответа. — Тогда, может, я уступлю тебе. Играет ли он? Знает ли, что я соврала? Джон отошёл в угол вне моей видимости, и я заметила, как музыка стала тише. Наверное, для удобства. Позволяет ли это ритуал? Или музыка — не его часть? — Вопрос номер один: моё любимое блюдо. Я медленно повернула голову. — Отвечай. Меня прошиб приступ паники. За столом Джон ни разу не говорил о своих предпочтениях, только ругал, если блюдо не получалось. Мне пришлось вспоминать, что Хезер готовила чаще остального. Джон медленно, еле касаясь вёл ножом по моей ноге от лодыжки и выше. Я всё же ответила: — Пирог с почками. На мгновение наступила тишина, которую прервал его вздох. — Эвелин… Совершенно меня не знаешь. В то же мгновение меня пронзает боль, уже значительно больше ощутимая по сравнению с первыми порезами. Новые Джон делал резким, давящим разрезанием кожи. Словно хирургическим. Закончив, он останавливается. Отходит в сторону, протирая нож. — Хочешь узнать правильный ответ? — Да, папа, — я стараюсь, чтобы голос звучал ровно. Чувствую, как моя маска хорошего ребёнка вот-вот слетит, превратившись в истерику, и с удвоенной силой хватаюсь за её остатки. — Хорошо, — кивает, и меня удивляет, что Джон хочет рассказать что-то о себе. — Как-то мне довелось попробовать кивиак. Ничего интереснее я ещё не пробовал, но, сама понимаешь, Хезер не под силу такое приготовить. — Он возвращается и капает что-то на мои порезы. — Тебе знакомо это блюдо? — Нет, — отвечаю я, понемногу восстанавливая дыхание. — Я даже не слышала о таком. Воспитанная девочка должна поддерживать любую беседу. — Я расскажу тебе. Вначале убивают тюленя. Это очень интересное, и, что самое главное, большое… Вместительное… животное. Его тело вскрывают, очищают от внутренностей. Нужно, чтобы внутри было достаточно места, — Джон проверяет состояние свеч, вновь поджигает те, что успели потухнуть. — Затем следует убить достаточное количество птиц. Чистиков. Столько, чтобы их трупы смогли заполнить тушу тюленя целиком. Затем приготовления — всё завернуть, залить салом, закопать в землю… Я чувствую, что мне становится нехорошо. Не стоит представлять. — В земле всё готовится несколько месяцев, потом вскрывается. Главное — не забыть оторвать у птиц всё ненужное. Кожу и перья, например… — Спасибо, что рассказал, папа, — отвечаю я слабым голосом. Мне сложно поверить, что такое действительно можно есть. Тем более добровольно. — В своё время мне было очень интересно узнать эту историю. Знакомый поделился прямо в процессе трапезы, — Джон усмехнулся. — Я много путешествовал, когда был молодым. Он показывал мне несколько фотографий из разных мест ещё в детстве. Придумывал захватывающие истории о том, как, катаясь на лыжах, спас человека, почти упавшего со скалы, как защитил женщину от огромной черепахи… Меня это так впечатляло. Он был героем для меня. — Продолжим. Сколько лет я работаю священником? — Тридцать три. — Верно. — В его голосе — удовлетворение. — Молодец, дочь. Можешь задавать. Я понимала, что спрашивать про количество вопросов не стоит, хоть это и беспокоило. Но он воспримет такой вопрос как неуверенность в своих силах. — Сколько ещё порезов требуется для ритуала? — Эвелин, дело не в количестве. Нам нужно выпустить определённый объём грязной крови. Я почувствую, когда станет достаточно, — он присмотрелся к выходящей из ран жидкости. — Мне жаль, что приходится делать это дольше, чем я бы хотел, но твоя кровь сильно загрязнена. Я не стала перечить. — Вопрос третий: моё второе имя? — Его нет, — тут же ответила я. Я много раз слышала, что к нему обращаются просто как к Джону Томсону. — Что? — У Вас нет второго имени, — я повторяю без эмоций, а взгляд устремляю в потолок. Даже если я не права, другого ответа у меня нет. — Очень жаль. Меня пронзает острая боль. Изогнувшись и вытянув голову, я замечаю, что на руке появились вырезанные «Д» и «Т». Инициалы. — Надеюсь, ты позволишь мне эту маленькую шалость. Господа не интересует, каким именно способом мы выпустим кровь. — Я ничего не отвечаю. — Вопрос номер четыре: у меня есть дети? — Да. Джон вздыхает перед ответом, и я смотрю на коробку «В дар» в углу комнаты. Задумываюсь, что мы отдаём на этот раз. Хочется думать о чём угодно, кроме того, что последует за вздохом. Приглядываясь, будто бы замечаю, что она дёргается. Плывёт, как и вся комната. — Ты меня разочаровываешь, Эвелин. Вновь боль. Отец вырисовывает символы, словно старается растянуть на подольше. Я поддаюсь неадекватной мысли и приподнимаюсь телом на нож, но Джон сразу же убирает его. — Эвелин, не теряй контроль. Приди в себя. Это делаешь не ты, — его голос вновь строг. Затем звонкая пощёчина. Кожа загорается, голова запрокидывается в сторону лестницы. — Папа… Я почувствовала лёгкий ветерок у подола платья и нежное касание ледяных пальцев. Дошли до ребёр и замерли. Стало дурно. — Что это? — ледяной, как пальцы, голос. Он с силой нажимает на вырезанное Уордом слово. Мне настолько страшно, что это перекрывает боль. Заметил. Он словно дошёл до него целенаправленно, заранее зная, где искать. Это всё спектакль. — Я задал вопрос. Что это такое? — он хватает пальцами подбородок, ловя мой взгляд. Слышу глухой стук. Это упала книга. — Снимай. Никакие маги не появляются. Мне хочется плакать, но глаза способны только смотреть на облезлый потолок. В конце концов я подчиняюсь. — Какие уродские отметины. Он рассматривает следы от сигарет. Красные, воспалённые, единственные не затянувшиеся от волшебного напитка. Сдавшие меня с поличным… Они настолько сильно пульсировали, что я уже привыкла. От надписи с фамилией остался только белый шрам. Я тут же прикрыла его рукой, надеясь скрыть. Клеймо разозлит его куда больше. А оно правда навсегда останется со мной?.. Джон перехватил нож. Без колебаний развернул меня, положил удобнее и срезал один из следов. Затем второй. Остановился. Присмотрелся к месту у ребёр, которое я пыталась закрыть. Отодвинул мою руку. — А этот шрам… Я не заметил его, когда переодевал тебя. Всё-таки он увидел его. Я знала, что эта фамилия должна быть ему знакома, но Джон ничего не показал. Просто перечеркнул линией поверх надписи быстрым, рваным движением ножа. Позволил мне смотреть, зная, что я ничего не смогу сделать. Тёплые струи крови медленно стекали под руки, образуя липкую лужу и пропитывая воздух сладким тошнотворным запахом. Я стала задыхаться. Джон ковыряет открытую рану пальцем. Старается залезть под кожу. В голове мысль: кожа человека очень плотно пришита к мышцам. Так плотно, что мне чудится звук, с которым всё расходится. Я кричу до боли в горле, пока он заходит всё глубже. Наконец силы кончаются. — Пожалуйста. Закончим. Умоляю, — я тихо хриплю, но он слышит. Замирает, и меня пронзает надежда, что Джон остановится. — Этого количества достаточно. Пожалуйста, не вставай. Пока что ты не сможешь ходить. Нужно время восстановиться. Я принесу всё, что нужно, чтобы привести тебя в порядок. Я проваливаюсь в глубокий сон. Сквозь него чувствую, как меня куда-то переносят, перевязывают раны, укладывают. Чувствую холодную повязку на лбу и открываю глаза. Подступает тошнота, но мне удаётся быстро прийти в себя. — Все дни, что ты спала, я молился за тебя. Это должно было поспособствовать твоему выздоровлению, — Джон улыбнулся, осматривая проснувшуюся дочь. — Как ты себя чувствуешь? Надеюсь, нечистые силы покинули твоё тело? — Конечно, отец. Я замечаю, что нахожусь в той же комнате. Лежу в углу на принесённом Джоном старом матрасе — до этого его тут не было. — Я провела здесь несколько дней? — Да. Я ухаживал за тобой, пока ты восстанавливалась. Я подумала, что это может быть знаком. Он в хорошем настроении, он переживал за меня… Может, это подходящий момент? — Значит, ты простил меня? — Конечно, Эвелин, — он присел и поправил одеяло. — Тогда… — сердце пропустило удар, когда я решилась задать главный вопрос. — Ты позволишь мне? — О чём ты? — он смотрел на меня с заинтересованной улыбкой. — Отправиться в школу… — Школу волшебства? — улыбка спала с лица так быстро, что это казалось неестественным. — Эвелин… Значит, ритуал не сработал. Ты должна была забыть эти глупости. Зря я пожалел тебя. Джон скинул с меня одеяло. — Прости, но времени на восстановление не будет. Ты должна быть уставшей и лишённой сил, почти потерявшей сознание, чтобы дьявол покинул твоё тело. Вставай. Нам нужно истощить тебя. Я хотела постараться убедить его, что передумала насчёт школы, но он поднял меня грубым движением, и я так ничего и не сказала. — Я не могу снова лишить тебя сознания, — тихо сказал Джон. — Ты должна быть в себе. Слышу металлический звон — Джон отбросил нож и склонился надо мной, слегка дотрагиваясь до угла глаза. Я зажмурилась. — Нет. Не закрывай глаз, пока мы не закончим. Если желаешь, подам тебе кофе. — Спасибо, не стоит, — меня и так подташнивало. Не хотелось, чтобы стало ещё хуже. — Папа, я обещаю больше не упоминать о школе. Я посмотрела прямо ему в глаза самым раскаявшимся взглядом, предпринимая последнюю попытку. Джон вздохнул. — Эвелин, я не могу тебя контролировать. А если ты опять сбежишь? Хочешь снова встретиться с тем богатым идиотом? — он посмотрел на меня, нахмурившись. — Я должен вернуть тебя в семью. Снова сделать из тебя правильного человека. Он надавливает на край глаза, заставляя открыть его. Движения давящие, лишенные нежности. Пропитанные попыткой подчинить. — Не закрывай их. Джон наклоняется ещё ниже. Я забываю, как дышать. Только сглатываю. — Ты должна довериться Господу, дочь. Он снимает грязную, словно не до конца отстиранную от крови перчатку. Бледные пальцы тянутся к моему запястью, где следы ножа уже покрылись корочкой. Металлический тошнотворный запах от перчаток наполняет воздух, его пытается перебить аромат ладана. Джон целует меня в лоб. Его губы мягкие и горячие, будто раскаленное железо. Я всхлипываю от омерзения, чувствуя мурашки, прошедшие по коже. Он достаёт сигарету, неспешно поджигает и делает глубокую затяжку, прикрывая глаза. Его губы расплываются в улыбке. Затем ещё затяжка и ещё. Он осматривает следы на моём теле, напуганное выражение лица. — Тебе не нравится моя компания, Эвелин? Ничего не поделаешь. Придётся потерпеть. — Это не… — Молчи. Говорить стоило тогда, когда я спрашивал тебя, что случилось. Решила соврать — будь готова к последствиям. Кажется, мне нечем её потушить, — Джон кивает на сигарету. — Поможешь, дочь? Я смотрю на Джона в непонимании. Он переводит на меня безжизненный, холодный взгляд чёрных глаз. — Открой рот. Я замираю в ступоре. Веду себя так, словно, если я не дам согласие, ничего не произойдёт. Конечно, это не так. — Я долго учил тебя послушанию. Видит Бог, потратил на это всю жизнь, — Джон устремляет взгляд вверх, словно через потолок пытается разглядеть его. — И, Эвелин, я был милостив, но ты не извлекла урока. Джон пытается разжать мне челюсти. Я трясу головой, прошу его перестать, стараюсь вырваться. Тогда он бьёт меня. Ещё и ещё… Не чувствую рук, настолько сильно они онемели, взяв на себя удары. Я сжимаюсь в клубок, пытаюсь закрыться. Получив ещё один удар, всё-таки открываю рот и тут же чувствую на языке вязкий, горький вкус пепла. Джон тушит сигарету о мой язык, зажимает рот ладонью. Язык жжёт. — Глотай. Не будем оставлять грязь. Я захожусь в кашле, давлюсь, и ошмётки сигареты попадают в дыхательные пути. — Ты хотела извиниться, Эвелин, — Джон шепчет на гране слышимости. Я подчиняюсь и глотаю. Желудок сводит, и я закрываю рот ладонями. Затем меня рвет. Части пережёванной сигареты лежат по столу. Пальцы пахнут кислотой, во рту мерзкий вкус, лицо мокрое от слез. — Это всё — последствия твоих решений. Я не отвечаю. Закрываю глаза, утыкаюсь лицом в колени. Загораживаю себя от всего мира, как в детстве — будто я в домике, и никто меня не тронет. — Я не могу сидеть с тобой бесконечно. Ты понимаешь, что у меня есть дела, Эвелин? — он сказал это таким тоном, как в детстве, когда я отвлекала его от чтения газет попытками поиграть. То, насколько эта картина отличалась от происходящего сейчас, вызвало глухую тоску. — Ты ведь хочешь быстрее закончить? Эти слова не прошли мимо меня. Раз выбора нет, я хотя бы приложу силы, чтобы всё кончилось быстро — будь то приходом магов или чем-то другим. — Я готова. — Тогда дай руку. Он берёт её в свои. — Тут довольно холодно. Нужно тебя согреть. Он выдыхает на мою руку горячий воздух, затем подносит зажигалку. Я внутренне сжимаюсь, но не двигаюсь. Я смогу со всем справиться. Это последнее испытание. Поначалу тепло действительно ощущается приятным. Рука покрывается иголками, возвращает себе чувствительность. Затем жар нарастает, становится дискомфортным, но Джон держит только сильнее. Я предпринимаю попытку дернуться, но останавливаюсь о прибивающий к месту холодный взгляд. — Я скучал по запаху палёной плоти, — Джон с извращённым любопытством ловит малейшие эмоции на моём лице. — Ты такая молодец… Сильная, сладкая, любимая дочь. По телу проходит волна отвращения. Липкого страха. То, как быстро он дал волю внутренним демонам, вводит меня в ужас. Я начинаю беззвучно рыдать, задыхаясь от невозможности дышать, и Джон наблюдает, очарованный, улыбающийся. Наконец прекращает жечь мою кожу, небрежным движением вытирает слёзы с щёк. Почему-то мне хочется обнять его. Попросить, чтобы защитил от самого себя. Я такая же сумасшедшая, как и он. Резкий переворот на спину. Джон перехватывает мои руки, прижимая так, чтобы при малейшей попытке двинуться становилось больно. — Эвелин, ты должна уметь себя защитить. Вырывайся. Он много раз наказывал меня за такое, поэтому на подсознательном уровне я не решалась пытаться. Позволяла себе только тогда, когда больше не могла терпеть. — Защищай себя! Он впивается ногтями в запястья, оставляя полукруглые следы, и я дёргаюсь, пытаясь сбросить руки. — Ты можешь лучше, — одним резким движением припечатывает меня к столу, прерывая жалкие попытки. Меня охватывает чувство унижения, схожее с тем, что я испытала рядом с Уордом. В желании подавить я вырываюсь отчаяннее, меня мотает из стороны в сторону в попытке избавиться от рук. Боль есть, но я совсем её не замечаю. Я слышу, как он усмехается, затем одним рывком приподнимает моё тело за ткань платья. Я нелепо повисаю над столом. — Попробуй хотя бы обрести опору. Извернись, спрыгни на пол. Я разворачиваюсь, хватаюсь за его руку в желании использовать её как опору. Стараюсь отцепить крепко держащие меня пальцы. Джон отпускает меня, и я падаю, вначале ударившись об стол, потом о жёсткий каменный пол. В один шаг Джон оказывается рядом. Поднимает меня, опять бросает на землю. Я падаю на колени, в них расходится тупая ноющая боль. — Эвелин, почему ты ничего не делаешь? Ты же была такой смелой и бесстрашной. Я медленно поднимаю на него взгляд. Зачем мне вставать, если он опять ударит меня об пол? Я не буду. Джон медленно обходит меня со спины. Я не поворачиваюсь в его сторону, не желая спровоцировать действиями. Ударом ноги он прибивает меня к полу. Лишь в последний момент я успеваю выставить руки, чтобы не повредить лицо. Он надавливает сильнее, но вместо беспокойства о невозможности дышать я думаю о собственном унижении. Выступают слёзы стыда и обиды. — Хватит… — шепчу я еле слышно, но Джон замечает. Издаёт смешок. — Хорошо, — он тут же отпускает меня. — Тогда ты должна попить воды. Стакан стоял, заранее приготовленный, на полке в углу комнаты, рядом с рабочими инструментами и коробкой старых газет. Джон подаёт мне его, и я пью, так и не встав с пола. В процессе чувствую привкус, который не должен быть в воде, но всё равно допиваю. Слишком хочу пить. Он смотрит на это с одобрительной полуулыбкой. — Молодец. Отдохни пока. Джон уходит в первую комнату, запирая меня в этой. Я сижу и смотрю на грязный пол. На полу рядом со столом замечаю не оттертые пятна крови — вероятно, мои. Они всё сильнее расплываются перед глазами, вертятся, двоятся. Я подавляю рвотные позывы, зажимаю нос и рот. Затем приходит полное безразличие. Я прикрываю глаза, почти засыпаю на полу, не ощущая никакого дискомфорта. Мне всё равно, где я нахожусь. Если бы не звук поворота ключа в замке, я бы точно провалилась в сон. Джон вернулся с чем-то покрытом тканью, откуда доносились тихое шуршание и хрюканье. Затем поставил это на пол и сдернул ткань. Под ней оказалось что-то вроде переноски для крупных собак, только вместо привычной собаки сквозь прутья на меня смотрел небольшой кабан. Вновь увидев свет, он принялся шуметь и биться о стенки в попытке вырваться из замкнутого пространства. Мне хочется, чтобы он превратился в огромного монстра и положил всему конец. Я пытаюсь вызвать внутри себя пламя, открыть клетку магией, но ничего не происходит. — Поймал на охоте. Нравится? — Джон улыбнулся, наблюдая за тем, как из-за действия неизвестного мне препарата я не в состоянии ни реагировать, ни отвечать. — Ты ведь любишь животных, Эвелин? Я всё так же лежала на холодном полу, не в силах отвести взгляд от визжащего, раскачивающего клетку кабана. Коричневый, с вздернутой грязной шерстью, он скользил на копытцах в своей тюрьме. Он подошёл к прутьям, поднялся на задних лапах и упёрся ими в них. Заскрёб копытцами. Мне захотелось огладить его шерсть, успокоить и защитить, но я не смогла даже привстать. В детстве я была уверена, что животные могут нас слышать, потому сказала про себя, надеясь, что он поймёт: «Ты храбрее меня. Надеюсь, молюсь, сможешь спастись». Джон в каком-то смысле бережно поднимает меня на руки. — Ты так мила, когда не пререкаешься. Ни сил, ни желания ответить я не нахожу. Он кладёт меня на стол, и я лежу, не двигаясь, как безвольная кукла. Джон зажигает свечи одну за другой. Комната пропитывается терпким запахом. Кабан взвывает, бьется о стенки, пытаясь вырваться из заточения. Джон открывает клетку, поднимает его за холку. — Надоели эти визги. Он приподнимает кабана надо мной, тот трясётся, изворачивается, мешая Джону, и он несколько раз ударяет его о стол прямо рядом со мной. Я даже не дёргаюсь, только смотрю на грязные, прилипшие к столу ошмётки шерсти. Кабан затихает, рассматривает меня чёрными маленькими глазками. Я дёргаю рукой, но не нахожу в себе сил приподняться. Джон подносит кинжал к горлу животного. — В жертве мы поклоняемся Богу, — он оглаживает кинжал большим пальцем, и я узнаю роспись на нём. Мужчина, похожий на мудреца, смотрит, как ораву маленьких детей пожирают медведи. Этот момент из Библии Джон любил рассказывать в детстве. «Не дразните пророков. Уважайте старших». — В жертве мы выражаем признательность Богу за получение средств мира и спасения Христова, — кабан мелко трясётся, но не издаёт ни звука. Я чувствую наше единение: мы, дрожа от страха, наблюдаем за Дьяволом, но ничего не можем сделать. — В жертве мы просим о получении милостей. Я думаю, что хотела бы попросить о милости. Как жаль, что Дьявол ей не отличается, а Бог меня не слышит. — В жертве мы просим прощения за свои грехи. Резким рывком Джон рассекает кабану шею. Тот визжит и дёргается, из-за каждого движения выплескивая всё больше крови. Одна из капель попадает мне на лицо, но я не могу произнести и звука. Смотрю на хрипящего кабана. Он издаёт булькающий звук, в последний раз дёргается и затихает. Джон убирает кинжал, быстро перехватывает обмякшее тело и держит так, что вся кровь стекает на меня. Попадает в глаза, на губы, портит белое платье, путается в волосах. Я зажмуриваюсь и кашляю. К горлу подкатывает тошнота. Когда я распахиваю глаза, не выдержав, Джон копается в ране на шее, недовольный потоком крови. Ковыряет, расширяет её, и я в ужасе и отвращении отворачиваюсь. У моей головы лежат три расписанные тарелки, почти полностью заполненные кровью. Я из последних сил сбрасываю их со стола, надеясь прервать ритуал. Они, разбившись, издают короткий звон и осыпают пол осколками и пятнами крови. Мне хочется улыбнуться — я смогла противостоять без магии, но только падаю обратно на стол. Силы кончаются окончательно. Джон только улыбается. — Ты уловила суть дара. Я замечаю скользящие по стенам тени, они будто шепчут мне. Зовут за собой. Одна из таких теней накрывает меня с головой, разрешает расслабиться, а когда открывает миру вновь, я остаюсь одна с Джоном. Крыса лежит рядом без головы, там же и окровавленный нож. Джон наворачивает вокруг меня круги, что-то читая не на английском. Я замечаю искры. Такие яркие, будто радуга после дождя. Слышу хрип, как наступили на горло, и тень, которая укрыла меня от него. Голос Джона усиливается, становится рванным. Свечи почему-то гаснут, и теперь кромешная тьма. В этой темноте я не замечаю теней, никого не замечаю. Я начинаю ощущать жгучую боль в ноге, животе, руках. Джон все сильнее читает, и в одно мгновенье его голос замолкает. — Теперь ты чиста. В его голосе столько удовлетворения. Раздаётся хлопок закрывающейся книги, затем медленные шаги и щелчок выключателя. Комната заполняется ослепительным жёлтым светом. Я из последних сил привстаю, выдыхаю от облегчения и захватившего всю меня опустошения. Стол липкий и отвратительно пахнет. — Убери за собой и иди в душ. Извинись перед Хезер за длительный побег. Звук открывающегося замка, скрип лестницы. Его шаги постепенно удаляются. Я всё-таки жива. Только маги так и не пришли… Вдруг потому, что я больше не волшебница? — Нет. Я добьюсь всего сама. Решимость произнесённой фразы портит следующий за ней приступ кашля. Мне хочется смеяться и плакать, но я только смотрю на сундук. В голову приходит по-настоящему безумная мысль и огнём выжигает все чувства.

***

Я стояла перед зеркалом, подавляя эмоции. Они не должны охватить меня, не должны дать ему знать, что мне страшно. Руки тряслись, и, чтобы успокоить дрожь, я прислонила их к бёдрам. Закрыла глаза, выдохнула, осмотрела надетое синее платье. Поправила волосы. Направилась вниз. Платье совсем не скрывало раны. Забинтованные, они пульсировали, постоянно напоминая о себе. То, что дала мне Хезер по указанию Джона, почти не уменьшило боль. Весь день она избегала моего взгляда. Наверное, испытывала страх или стыд. Воспитанники также старались на меня не смотреть, отворачивались, подавляя тяжёлые воспоминания. Я не судила их. В коридоре пусто. Это неудивительно, часы показывают за полночь. Я стараюсь идти бесшумно, но босые ноги прилипают к паркету, издавая противное шлёпанье. Я остановилась на лестнице. Снова забоялась. Вчера я была полна решимости, но с каждым шагом она растворялась. А если сделаю только хуже? Будто есть куда. Я зашла на кухню. Как и ожидалось, Джон ещё не спал. Сидел за столом, читал газету, выписывая интересные мысли в блокнот. Пару раз я заглядывала туда в детстве. На белой тарелке лежал нетронутый стейк, который даже не остыл, судя по лёгкому пару. Тёмный, местами горелый, он источал мерзкий запах. Кто ему готовил? Точно не Хезер. Я села рядом, налила стакан воды и отпила глоток. — Нам нужно поговорить. Мой голос предательски дрогнул, что не укрылось от Джона. Он отложил газету, перевёл на меня любопытный взгляд. — Да? — Да. — Что же ты хочешь сказать? — Джон поднёс к губам сигарету, поджигая её одним росчерком спички. Язык заболел, напоминая о ночи в подвале, и почувствовался вкус пепла. — Я поеду в Хогвартс. Он нахмурил брови, на время замолчал — может, обдумывал, что ритуал не смог меня изменить. Несмотря на это, удивлённым Джон не казался. — Иначе всё тайное станет явным. — Кто тебе поверит? — Я покажу раны. — А я скажу, что не имею к этому отношения. Эвелин, я отвечу прямо, — Джон выпустил дым, осматривая меня цепким взглядом. — Ты крайне проблемный ребёнок. Дерешься в школе, сбегаешь из дома, непонятно с кем проводишь время. Никто не удивится, что ты попала в очередную проблему и решила подставить того, кто о тебе заботился. — Как вы можете… — сквозь маску уверенности на мгновение показывается маленькая девочка, которой обидно и тяжело, но я тут же заставляю её исчезнуть. Никак не показываю, что кожа покрылась мурашками при воспоминании о муравьях, и губы закололи от того поцелуя Уорда. — Это сухие факты, — Джон затушил сигарету о так и не доеденный стейк, затем улыбнулся. Снисходительно и высокомерно, будто делая одолжение. — Эвелин, чего ты хочешь добиться шантажом? Считаешь, что я дожил до своих лет, не научившись справляться с таким? Он потянулся ко мне, дотрагиваясь до повязки. Заживающие порезы кольнули болью. — Почему, ты думаешь, вы все лишены средств связи, съемки? Почему у нас нет домашнего телефона? Только ли из-за религии? Я молчу, не реагируя на провокацию. — Вера служит хорошим объяснением, но не является первопричиной. Осознаёшь, как относятся к семье священника, благотворителя? Люди понимают, что у нашей семьи есть особенности, — Джон подчеркивает последнее слово, смотрит на меня внимательно. — Но вникать глубже не решатся. Как можно не доверять тем, кто столько сделал на благо людей? Смельчаков сожрут свои же. Джон притянул меня к себе. Усадил на колени. — Я делаю достаточно добрых дел, чтобы моё слово и моя приватность ценились больше, чем истерика трудного ребёнка. — Он понизил голос, невольно пришлось прислушаться. — Я ведь спокойно пускаю тебя в школу. Многие люди недовольны: «Мистер Томпсон тратит жизнь на неродных детей, а те платят ужасным поведением!», — он пародирует голос нашей соседки удивительно точно. Я резко поднимаюсь и ополаскиваю бокал в качестве причины отойти подальше. Стараюсь держать осанку, не показывать ужаса. Я действительно сталкивалась с неодобрительными взглядами, но считала, что людям просто не нравится чета Томпсонов. Получается, дело вовсе не в них? Не нравимся именно мы? Чувствую на спине наблюдающий взгляд. — Эвелин, подумай вот о чем: ты живешь не так уж и плохо. Некоторые из вас, — он кивает на отвратно выглядящий стейк, покрытый пеплом, — всей душой надеются получить мою протекцию. Готовят мне, дарят нелепые детские подарки, ведут себя примернее некуда, принося домой лишь высшие баллы, и всё ради того, чтобы стать подобными тебе. Кухня вновь пропитывается запахом табака. Джон расслабленно откидывается на стул, я нахожу в себе силы вернуться и сесть рядом. — Я возился с тобой несколько дней. Почти не спал. Тем не менее, ты недовольна? На секунду меня пронзает чувство вины. Я всегда хотела быть любимой родителями, а теперь веду себя так? Нет. Это всё — неправда, игра Дьявола. Я растворяю неправильную эмоцию, возвращая самоконтроль, и мой взгляд остаётся холодным. Сверху раздался очень громкий удар чего-то о пол. Джон недовольно взглянул на потолок. Воспитанники не позволяли себе шуметь, зная, что зачастую Джон поздно ложится. Кто бы ни был тем, кто так ошибся, ему повезло, что Джон слишком занят мной. — Я подключу других. Если мы выскажемся все вместе, мне поверят. Джон взглянул на меня с иронией и умилением, будто на ребенка, который сказал глупость. Впрочем, может, именно такой я и была. — Ты хочешь возглавить этих сироток? — он издал смешок. — А они пойдут за тобой? Я замолчала. Конечно, нет. Может, единственный, кто меня поддержит, это Рик, и то он бы скорее постарался тихо забрать меня отсюда. Джон лишает меня любого аргумента так, будто даже не старается. Я действительно настолько плоха? Вспышка злости отрезвляет. Мне всё равно, насколько я глупая и слабая. Я сделаю это. — Тогда у меня есть последний аргумент, папа. Я набираю в грудь воздуха, даю себе секунду, чтобы решиться. Затем замахиваюсь стаканом и бью его о стол. Осколки разлетаются вокруг, остаются на гадком стейке и на газете. Один задевает мою ногу, но, кажется, следа не оставляет. По крайней мере, боли я не чувствую. Часть стакана остаётся у меня в руке. Надеюсь, Хезер и воспитанники проигнорируют это и никто не спустится на шум. Они наверняка уверены, что это Джон, а увидеть и не сказать — значит стать соучастником. Джон отшатывается. Окурок падает на светлый ковёр, прожигая в нём дыру и осыпая пеплом. Глаза Джона сужаются. Он встаёт. Я сильнее сжимаю стакан. Выдохнув, одним движением рассекаю себе руку. Нужно успеть, пока не схватил. Показать, что я серьёзно. Капли крови падают на и так пострадавший ковёр. — Отпустите меня, — я подношу разбитый стакан острым краем к шее.— Пожалуйста. Я не свожу с него взгляда и надавливаю сильнее. Проступает капелька крови. — Прекрати. — Зачем? Вы ведь чуть не убили меня вчера. Я не понимаю, зачем сказала это. Словно дикая, но глупая обида не дала сдержаться. Джон, несомненно, заметил, как на секунду я потеряла контроль. — И всё это представление — ради школы магии? — Да, — я выдохнула, возвращая себе самообладание. Мне нужно быть в ясном уме, чтобы не проиграть. Несмотря на это, я ощущала, как спина покрылась мелким бисером пота, а пальцы рук свело болезненной судорогой от того, как крепко я вцепилась в разбитый стакан. Я посмотрела ему в лицо и сглотнула. Джон промолчал. Даже не шелохнулся. Смотрит, как далеко я зайду? — Папа… Неужели Вы позволите мне убить себя? — на глазах выступают слёзы от его безразличия. Ни услышав ничего, я готовлюсь разрезать шею. Джон в один шаг оказывается рядом, без труда хватает мою руку и одним движением выбивает стекло. Оно разбивается, осыпая пол осколками. Не успела среагировать. Я ведь готовилась, что он сделает так… Отчаянный взгляд падает на вилку. Бросаюсь к ней, отталкивая Джона, и резким движением засаживаю зубья в ладонь. Кажется, протыкаю и стол. В этот момент я не думаю о жгучей боли, о том, как противоестественно и сложно калечить себя. Лишь представляю волшебный замок, полный неизведанной сказки, где улыбчивые феи учат чарам. Там не бывает дождей и насилия, и добрые русалки помогают детям. — Эвелин, я снова засажу тебя в психушку, — вздыхает Джон. — Теперь ты понимаешь, что это не было ошибкой. Ты представляешь угрозу для себя и общества. Джон не сводит взгляда с моей руки. Я стараюсь не дышать, чтобы не усугублять головокружение. — Мёртвых туда не берут. Джон смотрит на меня словно на дурочку, которая устроила непонятно что за семейным ужином. Я думаю о том, что ещё мне с собой сделать, чтобы он отпустил, пока наконец не замечаю в его глазах тщательно скрываемые оттенки беспокойства. Я ведь единственная из воспитанников, кто даже после обнаружения его истинной натуры продолжил считать Джона отцом, не просто опекуном. В раннем детстве я мечтала обрести семью, и странные наклонности не были для меня причиной перестать считать его папой. Всё-таки он был первым, кто не отказался от меня… До сих пор помню, как он был удивлён моей искренней любовью. Вскоре действительно начал выделять меня среди других. Старался заботиться, дарить подарки. Быть отцом… Жаль, что не получилось. Этот оттенок переживаний в его взгляде даёт мне второе дыхание. С нескольких попыток, игнорируя боль, я вынимаю вилку из руки, позволяя Джону рассмотреть последствия. Затем откидываю её в сторону. Та приземляется рядом с ним, размазывая кровь по столешнице. — Я убью себя, если Вы не отпустите, — мой голос в полной тишине звучал как крик. — Найду способ, — я закончила одними губами. На секунду возвращается мысль о том, что я могла сбежать и не возвращаться. Я сразу одёргиваю себя. Джон имеет надо мной опеку, вернуть меня домой — его законное право. Да даже если бы я сбежала в мир магии. Он знает преподавателя и наверняка найдёт способ с ней связаться. Мой поступок оправдан. Другого выхода нет… Мне нужно с ним договориться. Джон издал смешок. — Ты многому научилась. Не зря моя любимица. Он огладил мою руку прямо поверх кровавых ран. Выглядел собранным, но я видела растерянность. Я знаю, что Мэри сделала так же в детстве. Она плохо себя чувствовала, постоянно плакала, не слушала Джона и не помогала Хезер. Ещё не знала, что из себя представляет Джон, и надеялась его разжалобить или просто заставить. Схватила нож, рыдала, угрожала самоубийством. В тот день она узнала, каким может быть Джон. После представления Мэри провела в комнате около двух недель, и её посещал только он. Не знаю, что там происходило, но Мэри стала вести себя как совершенно другой человек. Всё равно моя ставка была из безысходности. Лишь на то, что я для него — не Мэри, а кто-то, кого он не захочет терять. — Отпущу. Но с условием. И эта ставка сыграла. Пусть с условием, но он разрешил! — Первое. Я буду писать тебе письма, на которые ты будешь отвечать. Я чувствовала себя как перед настоящим отцом, который беспокоится отпускать ребёнка одного. Глаза защипало. Я порывисто обняла его. Может, моя реакция неуместна, но я была слишком рада тому, что всё получилось. Джон бережно приобнял меня в ответ, и я очутилась в тёплых, дающих чувство безопасности руках. Как жаль, что это бывает редко… — Второе условие, — продолжил Джон. Его голос заметно смягчился. — Каникулы проводишь здесь. Эвелин, пойми меня, я буду скучать и беспокоиться. Ты должна навещать меня, чтобы я знал, что всё в порядке. Я киваю. Мне всё равно некуда больше идти — это условие не кажется страшным. — Мы договорились? Я вновь киваю. — Эвелин, скажи вслух, — его голос вновь приобретает недовольные нотки. — Это серьёзно. — Я согласна. — Если какое-то из условий будет нарушено, я сам тебя убью, — Джон с улыбкой смотрит, как я дёргаюсь от его слов. — Шучу, конечно. Он взъерошивает мои волосы и добавляет: — На самом деле тогда я тебя больше не отпущу. Никогда и никуда. И ты будешь виновата сама, потому что согласилась на условия. — Я поняла. — Разбуди Хезер, обработайте раны. Я подумаю, как сделать так, чтобы утром тебя осмотрел врач. Он захлопывает дверь кухни и, наверное, уходит к себе. Полностью уверен, что не сбегу, и в этом он прав. Как только я остаюсь одна, усталость и опустошение поглощают с головой. Веки тяжелеют от желания спать, но я беру себя в руки и иду к комнате Хезер. Хочу сделать так, как сказал Джон. Отблагодарить его за согласие послушанием. «Ты едешь в Хогвартс. Ты смогла». Хезер открывает сонная и взъерошенная. В её глазах испуг, будто она проснулась немного раньше и слышала шум с кухни. Я прошу помощи с ранами, и она ведёт меня в ванную, так и не сменив ночной халат. Открывает кран с холодной водой, осторожно протирает раны, окрашивая белоснежную раковину в розовый цвет. Оказывается, маленькие осколки все-таки впились в кожу, и Хезер достаёт их пинцетом. Я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами появляются круги. Хезер не говорит ни слова — она никогда ни о чем не спрашивает, только помогает в такие моменты, как сейчас. Она отодвигает зеркало, достаёт аптечку и выбирает нужные бутыльки. Я проваливаюсь в мысли, уже менее восторженные и более разумные. Если думать трезво, вряд ли я смогла убедить или напугать Джона. Всё-таки это был детский и наивный поступок. Вполне возможно, что он задумал игру, правила которой я смогу узнать лишь накануне старта. Даже может, в этот раз игра будет смертельной. Я не хочу плохо думать о Джоне, но приходится. На что бы я ни надеялась, нельзя забывать прошлое. — Ты сильная девочка, Эвелин, — Хезер вздыхает, обрабатывая мои раны. Я чувствую в её голосе сочувствие, и мне хочется спросить, почему она осталась с Джоном, почему выбрала его, но я молчу. Вижу в запотевшем зеркале бледное уставшее лицо. Я словно бездомный котёнок, который нарвался на стаю собак. Пытаюсь выдавить улыбку, но губы начинают дрожать. Вырывается всхлип, а глаза предательски наполняются слезами. Снова. Только и получается прикрыть рот ладонью. — Тётя Хезер, идите к себе, — слышу я знакомый тёплый голос. — Вы наверняка устали. Я помогу ей. Их тихий разговор проходит мимо меня — я слишком занята попытками успокоиться. В конце концов тётя уходит, а Рик опускается рядом со мной, касаясь плеча. Я замечаю, что сумку, в которой обычно книги и блокноты с записями, он небрежно бросил на пол. Это вызывает смешок — Рик ведь так ей дорожит. Даже другим в руки не даёт. — Джон? Я молчу, не желая рассказывать о произошедшем. Рик осматривает меня, будто стремясь дойти до ответа, и я всё же обьясняю: — Я сама. — Эвелин… — Рик смотрит на меня с беспокойством. Обычно он легко находит слова, но сейчас мнётся, не понимая, с чего начинать. — Давай не будем об этом? Я жива. Всё в порядке. Я не могу посмотреть ему в глаза. Мне тяжело скрывать такое, но ещё тяжелее представить, как беспокойство в его глазах меняется на непонимание и страх. Как тогда, когда он узнал, что Джон отправил меня в больницу для ненормальных. — Эвелин, я заберу тебя и объяснюсь перед Джоном. Собирайся, — Рик сжимает кулаки, оборачиваясь к лестнице. Смотрит на меня нетипично серьёзно. — На этот раз без отказов. Всё зашло слишком далеко. Поживёшь у Эллен, ей наверняка скучно одной с котами. Он усмехается и улыбается мне, понимая, что прозвучал слишком строго. Я отвожу глаза. — Я уже объяснилась и обо всём договорилась. Рик, всё правда хорошо. — О чём ты? — Прошу тебя не вмешиваться. Пожалуйста, сделай вид, что ничего не заметил. Ради меня. Я и раньше просила его о таком, но тогда я беспокоилась, что Джон причинит ему вред, а сейчас действительно не готова уходить. Ещё немного — и я уйду и так. И даже не к Эллен, у которой всего два кота, а в волшебную школу, где их намного больше. Рик замолчал, обдумывая мои слова. Вряд ли к чему-то пришёл, потому просто шумно вздохнул и прижал меня к себе. От него пахло древесными духами и чистотой, и это были лучшие секунды за последнее время. — Непутёвая…

***

Уже вечер, но я до сих пор не нашла в себе сил спуститься. Я раз за разом прокручиваю в голове вчерашнюю ночь, стараясь найти двойной смысл его слов, подготовиться к возможным ловушкам, но неизменно прихожу к тому, что Джон бы не соврал. Пусть он не лучший человек, но он держит слово. Значит, он меня отпустит. Это и странно. Зачем? За окном гремел гром. Из-за сильного ветра пришлось закрыть окно — песок и сорванная листва залетали в комнату. Стало так душно… Находиться невозможно, будто всё подталкивает к двери. Глубоко вздохнув, всё же иду вниз. Нужно попросить отца отвезти меня утром на вокзал. Пугающая идея, но других нет — Рик не может позволить себе машину, а остальные тем более. — Не советую спускаться, — шепчет Энн, встретившись со мной на лестнице. Она прижимает к груди руку и едва сдерживает слёзы. По телу проходит холод. Похоже, он не в настроении. — Разбила тарелку, — она отводит взгляд в сторону, шмыгает носом. — Может, успокоился, но… Не стоит к нему лезть. Энн скрывается в ванной и, кажется, тихо даёт волю слезам. Похоже, всё действительно плохо… Но я не могу отступить. Не могу! Завтра я должна быть в школе. В голову приходит мерзкая, эгоистичная мысль: может, именно моё появление его успокоит? Я поправляю волосы, зная, что Джону приятна аккуратность. Проверяю, чтобы платье сидело ровно и выглядело опрятно. Наконец захожу в гостиную. Парадоксально, но он спокоен — сидит в кресле и читает Библию. — Доброе утро, пап, — я непосредственно улыбаюсь. В хорошие моменты Джон часто говорил, что моя улыбка осталась такой же сияющей, как в раннем детстве. — Не отвезёшь меня утром до нашего вокзала? Мне нужно сесть на поезд до Лондона. Скрещиваю пальцы за спиной и прокручиваю в голове молитву. Украдкой смотрю ему в лицо, ожидая реакции. Джон медленно откладывает от себя книгу. — До Лондона? Знаешь, сколько с этим возни? Я должен потратить на это своё утро? — он окидывает меня издевательским взглядом. Произносит медленно, без эмоций. — Надеялся, захочешь попрощаться, — говорит очень тихо, но я слышу, — а не с очередной просьбой. Он проводит ладонью по лицу и кажется уставшим. Нет, явно не спокоен. Расстроен или разозлён, и в какой-то степени я сама виновата. Так воодушевилась предстоящей поездкой, что даже не поблагодарила. Ни за согласие, ни за врача, который действительно приходил ко мне утром. — Я неправа. Папа, пожалуйста, примите мои извинения, — говорю я кротким голосом, отводя глаза. Я знаю, что ему нравится, когда я вежлива. Джон замолкает, пока я с мольбой смотрю в демонические тёмные глаза. Кидает взгляд на окно, разглядывая погоду. Наверное, ему нравится гроза. Похожа на него, когда он злится. — Ладно, Эвелин, — вздыхает он. — Завтра в семь жду тебя внизу. Опоздаешь — поедешь сама. — С… Спасибо. Он не отвечает. Возвращается к чтению Библии, нервно качая ногой. Я быстро, но тихо убегаю к себе. Не хватило духу добавить что-то ещё. Страшно сделать всё не так и разозлить его сильнее. Только в комнате получилось расслабиться. Чтобы прекратить мучиться, считая часы до отъезда, я решаю сложить одежду, которую возьму с собой. Дверь резко распахивается. — Что ты сделала с дядей? — с ходу говорит Кристина. Не дождавшись предложения войти, влетает внутрь. — Что? — я отвлекаюсь от сортировки вещей и смеряю её непонимающим взглядом. — Не прикидывайся дурой. Ты знаешь, о чём я! За ней стоит Энн. Её глаза красные, она то и дело потирает руку. Кристина останавливает взгляд на моих вещах. — Собираешься? — А тебе что? — я убираю всё на кровать, подальше от них, затем делаю шаг к Кристине. Она была одной из самых неприятных воспитанников. Из-за неё многим доставалось без причины. Доносы, пресмыкательство… Не раз мы вступали в перепалки, которые заканчивались плохо. Даже Энн, что слушала наш разговор, попадало из-за Кристины: та рассказывала Джону, как Энн отзывалась о нём. Тем не менее, это не заставило Джона больше полюбить Кристину. Может, поэтому она всегда нервная и потерянная. — Подхалимство не помогает? Бедняжка, — я скрещиваю руки, стараясь прикрыть ссадины. Не хочу создавать повод для обсуждения. — Каждый выживает как может, — шипит она. — Скажи, что ты сделала Джону, что он больше не играет с тобой? — Тебя это не касается. — Я смотрю на Энн, которая без спроса взяла мою книгу. — Положи на место. Она пожимает плечами, но всё же кладёт. — Кристина, я пойду, — Энн повернула ручку двери. — Нужно помочь тёте с обедом… Кажется, к Джону сегодня придёт кто-то серьёзный. — Да? Может, врач оказался не стоящим доверия? — Кристина бросает на меня провокационный взгляд, будто обвиняя. — И даже не пытайся менять тему, Энн! Забыла, кто сломал любимый цветок тётушки? — Ты не посмеешь… — Посмею. Поэтому стой и делай то, что я говорю. — Может, найдёте другое место для разборок? — вздыхаю я. Мне достаточно того, что уже случилось, я не хочу собирать ком негатива дальше. Вот бы просто их спровадить… Лечь на кровать, прокрутить в голове будущий день: как я сажусь на поезд — раз волшебный, наверняка летающий — нахожу новых друзей, окунаюсь в магию и иду на первый урок… — Слушай, ты! — меня толкают к стене, удерживая за плечи. Кристина старше меня на три года, а потому выше и сильнее, судя по крепкой хватке. — Кем себя возомнила? Ты когда в последний раз убиралась, готовила? Да мы делаем всё за тебя! — Отпусти, — я выгляжу спокойно, осознавая, что после Джона и брата Камиллы мне совсем не страшно от действий Кристины. — Сама ведь говорила, что Джон в не настроении. Что будет, если он услышит? Энн вздрагивает и переводит взгляд на Кристину, однако на неё мои слова не особо подействовали. — Правда, давай в другой раз… — Энн осторожно касается плеча Кристины, но та дёргается, сбрасывая руку. — Да о чём ты?! — оборачивается, не отпуская меня. — Она всё ему сливает! И продолжит, если не пресечь это на корню! Она толкает меня в бок. Я ударяюсь о комод и резко вдыхаю, чтобы не закричать, ведь на этом боку ещё не зажила та перечёркнутая линия от Джона. Если Энн опускает глаза, то Кристина довольно улыбается, замечая, как я сжимаюсь от боли. Она берёт чернила со стола и, ухмыляясь, выливает их на меня и на вещи, что я успела сложить. — Приятного пути. — Нет! Нет… Я не могу дышать, падая на колени перед сумкой. Там было то немногое, что я бережно носила, стараясь выглядеть прилично… Платья, что дарил мне Джон, памятные вещи, связанные с тёплыми моментами. Она… — Будешь знать, как вставать у меня на пути. Тварь, — Кристина, сияя самодовольной улыбкой победителя, хватает меня за волосы и шепчет это прямо в лицо. Я резко выворачиваюсь и с размаху впечатываю кулак ей в нос. Пусть удар смазывается и я попадаю в скулу, но даже этого хватает, чтобы она отпустила. — Ненавижу, — я хватаю её за ткань платья и с какой-то безумной злобой кидаю на пол. Меня колотит, но я стараюсь не кричать. — Гореть тебе в аду… В огненной геенне… Господь тебя накажет… — Энн! — в её голосе я чувствую страх, и мне это нравится. Она тянет руку за помощью, но Энн лишь испуганно стоит, боясь встретиться взглядом с кем-то из нас. — Энн, чёрт тебя дери! Быстро спустилась! Мы замираем, услышав голос Джона. — Я… Что я сделала… — Энн, вздрогнув, смотрит на Кристину с мольбой в глазах. Та тут же качает головой: — Даже не надейся. Отдувайся сама. Энн бросает на неё полный обиды взгляд, но ничего не говорит и молча идёт к двери. Когда её торопливые шаги раздаются на лестнице, Кристина приводит себя в порядок, окидывая меня полным ненависти взглядом, я же просто жду, что она наконец уйдет. Злость кончилась, сменившись неприятным опустошением. Я напомнила себе его… Снизу идёт тихий разговор, но я не могу услышать ни слова из-за бормотания расчесывающей волосы Кристины. Хочу шикнуть на неё, заставить замолчать, но не хочу даже смотреть в её сторону. — Кристина, спускайся. — Джону даже не пришлось кричать, чтобы мы чётко его услышали — он лишь немного повысил голос. — Всё всегда из-за тебя… — она зло посмотрела на меня и быстрым шагом вышла в коридор. Я села на кровать рядом с вещами. Всё было покрыто черными пятнами, и я не знала, как это отмыть. Пятна на лице и волосах меня даже не волновали, отмою, но как быть с одеждой? Ходить в одном и том же, пока не начнут травить, как в школе? Внутри стало пусто, будто ещё одна часть меня, хорошая, любящая людей, умерла. Я застегиваю сумку. Всё равно ничего не исправить — я не буду обращаться к отцу с ещё одной просьбой и не буду беспокоить Хезер. Она и так полночи не спала из-за меня. Одна надежда на магию, и я сделаю всё, чтобы устранить последствия. Приглушив свет, забираюсь на подоконник и смотрю в окно. Звёзды всегда помогают мне успокоиться, но сегодня небо чёрное. Дождь прибивает пыль к земле, а редкие прохожие спешат к себе домой, где их наверняка ждёт любящая семья. Я утыкаюсь лбом в холодное стекло. — Пожалуйста, дядя Джон! Это была не я! Я никого не трогала! Я вздрагиваю. Энн кричит так истошно, что хочется зажать уши. Мне было жаль, ведь она действительно ничего не сделала, но мне больше не хотелось никого защищать. Как сказала Кристина, каждый выживает как может. От моего разгоряченного лба окно запотело, и я увидела нечёткий отпечаток кожи. «Всё будет хорошо», — вырисовываю буквы на стекле. — Не надо! Я не буду! — кричит Кристина. «Пусть всё изменится, и я больше не встречу насилия. Пусть начнётся новая жизнь, которая отучит меня бояться каждого шороха». Дождь барабанит по стеклу, а снизу доносятся крики. Ловлю себя на мысли, что мне приятно — отец наказывает их из-за меня.

***

Тело всё ещё покрыто синяками. Раны заживают медленно и ноют, не позволяя уснуть. Не знаю, сколько я лежу на постели, закрыв окна плотными шторами. Путаюсь в одеялах, подушках, сгораю то от жары, то от холода. Я давно потеряла счёт времени, только по линии света за шторами понятно, что скоро наступит утро. В голове звучит то голос Джона, то крики Кристины, то что-то похожее на звон волшебных колокольчиков. Иногда перед глазами на секунду появляется магический мир и тут же исчезает. Я спускаюсь рано утром, так и не сумев поспать. За кухонным столом завтракают тётя Хезер и воспитанники. Джон может быть в гараже, готовить машину, чтобы отвезти меня. Слабая улыбка появляется на лице и тут же спадает, когда я замечаю Энн и Кристину — первая тут же отводит от меня взгляд. Становится стыдно перед ней, но я молча сажусь. Не хочу обсуждать это перед всеми. — Грегори, перестань, — нахмурившись от поведения мальчика, шепчет Кристина. Мы встречаемся взглядами, и я замечаю припухшую, тёмного цвета скулу. Кристина гадко улыбается, наверняка обещая возмездие, но Грег отвлекает её, пихнув. Грегори попал к нам совсем недавно из другой фостер-семьи и ещё ничего не узнал об этом доме. Ему десять, и он говорит, что никогда не задерживается в одном месте больше года. Ему нравится путешествовать и узнавать новых людей, он кажется активным озорным мальчиком. Но… Вряд ли он уйдет отсюда, если увидит то, что нельзя. Надеюсь, Джон сочтёт его неподходящим и отправит в другую семью под любым предлогом до того, как сделать это станет невозможно. — Тётя Хезер? Могу я поехать на неделю в летний лагерь? — осторожно спрашивает Лейла. Она моя ровесница, тихая, послушная девочка, которая никому не создаёт проблем. Джон редко срывается на ней, и это позволяет ей жить с нами довольно спокойно. Кристина бледнеет, смотрит мне за спину и сжимается. Медленно оборачиваюсь и замечаю отца. Он облокачивается на спинку моего стула, бросает на меня короткий взгляд и переводит его на Лейлу. — Нет, Лейла, — отвечает спокойно. — У нас не хватит средств. Я понимаю, что он просто не хочет её отпускать, но, конечно, молчу. — Эвелин, жду тебя в машине, — заканчивает он и возвращается в гараж. Я встаю, обращаясь к тётушке: — Благодарю Вас за завтрак. Прошу прощения, что не смогла принять участие в утренней молитве. Мне никто не отвечает, лишь Хезер слабо улыбается, и в полной тишине я мою за собой тарелку. Затем бегу в комнату, забираю чемодан и с огромными усилиями спускаю его по лестнице. Главное — не уронить и не поцарапать стены. Отец этого не простит. Он уже ждёт меня в машине. Понимая, что надо спешить, всё же я осматриваю дом напоследок. Небольшой сад, огороженный забором, кусты, которым тётушка любит придавать необычную форму, и фигурки гномиков, что уже истрепались от старости. Странное чувство… Будто оставляю здесь частичку себя. Стараюсь разглядеть кого-нибудь в окнах, но они закрыты шторами — все воспитанники знают, что неприлично позволять прохожим увидеть нас в домашнем. Сердце захватывает щемящим чувством от того, что в спешке я даже ни с кем не попрощалась. Кажется, я буду очень скучать. Даже по Кристине… В машине душно. Джон не переносит холода — может, потому что в нём есть что-то от Дьявола, а тот привык жить в жарком душном аду. Мы едем молча, Джон тихо включает его любимое радио — то, где транслируются старые песни. По дороге проносятся кукурузные и пшеничные поля, и я хочу остановиться, чтобы сорвать колосок на память, но не решаюсь прервать тишину. Внезапно музыка останавливается, и это заставляет меня прислушаться к громкому женскому голосу: — Пропавшую зовут Элизабет Бэлл, она родилась в 1981 году. Приметы: рост около четырех футов и семи дюймов, телосложение худощавое, волосы светло-русые, глаза голубые. На ней была серая кофта и тёмно-синее платье. Тех, кто что-либо знает о местонахождении разыскиваемой, просим позвонить по телефону… Потянулась бесконечная лесополоса. Джон бросил взгляд в зеркало заднего вида, затем на меня. — Помню, как семь лет назад пропала Дженнифер Стоун. Хорошая была девушка. Любила искусство, как и ты. Хотела стать художницей. Я не нахожу ответа, и лишь шум машины разбавляет тишину. — Она была беспризорницей, — Джон всё же продолжает, и от того, с какой улыбкой он смотрит на дорогу, рассказывая это, я невольно хватаюсь за ручку двери. — Джен была неправа, Эвелин, и её покарал Бог. Не стоит идти против посланников Бога. Это важный урок, который нельзя забывать. По радио начинает играть поспешная, нарастающая мелодия на фортепиано, и Джон возвращается к прослушиванию. Она кажется мне тревожной. Он… Неужели это он сделал? — Не допусти, чтобы это случилось и с тобой, Эвелин, — мы останавливаемся на парковке вокзала. — Мне бы хотелось, чтобы ты всегда была рядом. В ушах нарастает гул, и я на негнущихся ногах выхожу из машины. Джон вытаскивает из багажника чемодан, пока я достаю сумку с одеждой, испорченной чернилами, затем подзывает меня к себе и указывает на лежащую рядом с чемоданом дорожную сумку. — Я знаю, что случилось с твоей одеждой. Прошу, прими это. Я заглядываю и вижу нежно-розовую ткань платья. Касаюсь её, и она кажется шёлковой. За ней обнаруживается ещё одно платье, на этот раз нежно-голубое, за ним — белое. На моём лице расцветает неуверенная улыбка. — Спасибо… — Не стоит. Он со смешком отмахивается, и я подбегаю к чемодану, копаюсь в нём в поисках хоть чего-то, что можно подарить в ответ. Нахожу лист, на котором нарисовала волшебницу на метле, летающую по ночному лесу. Это было в один из дней, что я лежала и фантазировала о магическом мире. На секунду меня берет сомнение, ведь Джон очень тяжело принял новость о магии, но всё же я беру себя в руки и протягиваю ему рисунок. Ничего другого у меня нет — не испачканные же платья дарить? Все мои сомнения рассеиваются, когда он с любопытством и весёлой улыбкой рассматривает рисунок. — Это очень красиво, дочь. Спасибо тебе, — я смеюсь, а он складывает его надвое, чтобы взять с собой. — Идём, помогу с вещами. Джон берёт из моих рук чемодан и с лёгкостью забрасывает его на багажную полку. Убедившись, что всё на месте, мягко говорит: — Эвелин, послушай меня. Я иногда веду себя неправильно, но всё, чего я хочу, это заботиться о тебе. Если ты мне позволишь… Я не даю ответа, и воспоминания о том, что значит это «неправильно», возникают в разуме кошмаром. Джон вздыхает. — Я очень люблю тебя. Скользит по мне внимательным взглядом, стараясь уловить настроение, я же мечусь между тем, чтобы обнять его, и тем, чтобы сбежать. Он умеет быть и ласковым, и жестоким, но что из этого — его настоящее отношение, а что лишь фарс? Этой детали мне так не хватает. — Ещё кое-что… — он достаёт из кармана небольшую коробочку. Протягивает мне. — Эта заколка украсит твои волосы. Ты будешь там самой красивой. Я беру её неуверенно, как и любой другой подарок. Джон учил нас, что материальные блага не имеют смысла, ведь их не заберёшь в тот мир, но я не могу ничего поделать с восторгом. Она такая красивая… Тёмно-красная, с множеством переливающихся камней. Он решил, что я достойна такого подарка? Я чувствую, что щёки залило красным, и тут же отворачиваюсь. — Эвелин, я сожалею о многом, — он осторожно касается моего плеча, и мне не удаётся сдержать дрожь. Это не укрывается от его внимания. — Пожалуйста, дай мне шанс. Я исправлюсь. Обещаю, что мы станем семьёй. Ведь я твой отец. Я хочу им быть. Джон раскрывает руки, приглашая меня в объятия, и я замираю в нерешительности, прежде чем всё же шагнуть вперед. Касаюсь щекой мягкой ткани пальто, чувствую запах корицы и кофе и прикрываю глаза, позволяя себе забыть обо всем и почувствовать себя обычным ребенком. Отец быстро отстраняется, возможно, понимая, что мне тяжело даются его прикосновения. Я благодарно улыбаюсь. — Буду ждать тебя дома, — он улыбается мне в ответ и покидает вагон. Я проследила, как он идёт к машине, как садится и уезжает. В глаза бросилось, как его улыбка пропала, словно по щелчку, когда он вышел из моего поля зрения. Потом, подходя к машине, он вынул из кармана лист, скомкал его и забросил в мусорку. Я широко раскрыла глаза и не сумела сдержать вздох. Это был мой рисунок… В груди разлилась обида. Захотелось догнать его, вцепиться и спросить, почему?! А если он никогда не станет другим? Так и будет метаться между любовью и ненавистью? Я остановилась, смотря в потолок. Мой взгляд тут же стал чёрствым, полным скрытой внутренней боли. Почему всё должно быть так сложно? Почему я просто не могу быть беззаботной, как нормальный ребенок? Вместо воодушевления от исполнения мечты мысли совсем о другом. Вновь вспоминаю его глаза — иногда такие добрые, тёплые, а иногда — воплощение ненависти. Вспоминаю, как он защищает меня, а потом оскорбляет. Вспоминаю его руки, нежно обнимающие, а потом бьющие, разрушающие со всей силы. Слёзы непроизвольно льются из глаз, и я ложусь, свернувшись, стараясь быть как можно меньше. Почему всё всегда так?

***

Проснулась я от того, что кто-то тряс меня за плечи. Слёзы уже засохли, неприятно стягивая кожу. Пришлось протереть глаза, чтобы что-то разглядеть. — Мисс, конечная. Просыпайтесь! — Не надо! — я подскакиваю на месте, но резко осознаю, где нахожусь. Оказывается, это проводница так настойчиво будит меня. Обрушивается волна облегчения. — Извините, мэм. — Как будто у меня другой работы нет, — ворчит женщина, закатывая глаза, затем оставляет меня и возвращается к обязанностям. Я же собираю вещи, замечая, как сердце постепенно успокаивается. На вокзале светло и тепло. На небе — яркий красочный рассвет. Щурясь, тащу вещи сквозь шумную толпу и осматриваюсь в поисках нужной платформы. Всюду спешат люди: у кого-то небольшие аккуратные сумки, кто-то же, напротив, катит тележку с большим количеством ручной клади. Я поспешно оглядываюсь, ощущая, будто за мной кто-то следит. Появляется мысль, что отец мог передумать, и вот он схватит меня за руку и вернёт домой… Ускоряюсь, проталкиваясь через толпу. Не дамся… Не хочу его видеть. Навстречу мне не спеша идут парень и девушка. Он радостно улыбается, рассказывает что-то, смеясь и жестикулируя, а она слушает его внимательно, с лёгкой улыбкой и прижавшись, будто не хочет отпускать. Вылитые Рик и Эллен. Я вздыхаю, отвернувшись. Я ведь и с ними не попрощалась… В конце концов останавливаюсь напротив платформы номер девять. Вспомнив слова профессора МакГонагалл, поворачиваю тележку левее и, набрав полные лёгкие воздуха, бегу прямо в стену. Я репетировала это в комнате, но попытки не помогли мне почувствовать себя увереннее сейчас. «Я спятила!», — проносится мысль, когда до столкновения остаётся чуть меньше метра. Но вдруг я оказываюсь на другой стороне. Это ощущалось словно краткая потеря сознания или маленькая телепортация. Это было волшебно… Я оглядываюсь по сторонам и удивляюсь. Всё выглядит похоже, но здесь совсем безлюдно, кроме пожилого волшебника в красной мантии, что, прислонившись к стене, читает книгу. Я невольно засматриваюсь: за всю жизнь не видела никого более волшебного. У него на голове даже есть остроконечная шляпа, как у профессора! Я оставляю вещи неподалеку от входа и подбегаю к магу. — Здравствуйте, сэр! Извините, но как мне попасть в Хогвартс? Здесь никого нет…