Незаконченная вселенная

Глава 3 --------------------------- Переводчик: упоминаются How the Ghosts stole the Christmas, Titonus, Colony/EndGame, Demons, Triangle, Home Примечание к - "прогулке по Тропе Поэтов из данной главы. Когда я решала, браться ли мне за перевод этого рассказа, я прежде всего думала именно об этой части. Если быть более точной, об одной фразе, которую я, как непрофессиональный переводчик, так и не смогла адекватно перевести. А перевод должен был быть именно адекватным, чтобы сохранить игру слов автора, то, как изящно Ревели обыгрывает имя ребенка: Will (Уилл) - "воля" (на Тропе Поэтов) - "завещание" - глагол: твердое намерение сделать что-то. И все, что сделала Ревели: она просто почти буквально воспроизвела фразу Скалли из финала эпизода Реквием (в госпитале, из разговора со Скиннером). В общем, решение было простым: эту фразу я оставила непереведенной ;) А заодно, позволю себе напомнить фрагмент того самого диалога из Реквиема (все "нехудожественные" переводы - на сносках) ***** SKINNER: Agent Scully. SCULLY: Hi. SKINNER: Hi. How you feeling? SCULLY: I'm feeling fine. They're just running some tests on me. SKINNER: Well... um... (SKINNER's face twists in pain. He can't say it. SCULLY also looks about ready to cry.) SCULLY: I already heard. SKINNER: (voice breaking) I lost him. I don't know what else I can say. I lost him. I'll be asked... what I saw. And what I saw, I can't deny. I won't. SCULLY: (crying) We will find him. I have to. ********* -------------Айова----------- Интересно, думает она, что будет, когда они приедут домой. Несмотря на то, что она часами перебирала варианты "возвращения", ни один из них нельзя было назвать более или менее серьезным. Она с трудом представляет себе, например, что она высадит Малдера у его старой квартиры и скажет "Увидимся завтра". Не лучше выглядит и вариант, когда она везет его к себе на квартиру. Она конечно - человек привычный к потрясениям и переменам, но сейчас - другое дело. Сейчас твердая почва, которая должна быть под ее ногами, берет мини-отпуск, и теперь она просто вынуждена думать о таких вещах, как детские ясли или няни и т.д. и т.п. От всего этого голова идет кругом. Когда она была маленькой, она пыталась понять, что значит "бесконечность". Она мысленно прокладывала временные отрезки в тысячу лет, в миллион лет, и когда она думала, что способна переварить это все, оказывалось, что ей надо проложить бесконечное число таких отрезков. Тогда она ничего не знала о бесконечно малых величинах. Теперь знает, но опять, как тогда, она - в той же степени малости и неопределенности. Вырулив в зону отдыха и остановив машину, она поправляет зеркало, чтобы увидеть, что делается на заднем сидении. Ребенок машет ручками, как утопающий, зовущий на помощь. Он просто обожает, когда она останавливает машину - это значит, что скоро можно будет выбраться наружу. "Я сейчас вернусь" - шепчет она ему. Она думает, не сказать ли ему "Присмотри за своим папой", но не решается: вдруг Малдер не спит, а ведь она никогда не называла его так вслух. Малыш в отчаянии опускает руки - ничего не поделаешь: заточение продлено на некоторое время. Скалли направляется в туалет, и ее переполняет гордость за саму себя: ведь она оставила их одних в машине и все такое. Она заворачивает по пути в лобби мотеля и хватает пару рекламных листовок: одну с ценами за номера, другую - про Тропу Поэтов в Пассомини. У них будет несколько часов до того, как они смогут зарегистрироваться в мотеле. ------------------------ Когда она возвращается, машина пуста. Испытав секунду лягушачьего страха, она сканирует полуденное небо. Естественно, до нее доходит, что Малдер вышел прогуляться. Его ботинки оставили влажный след на тропинке, и она идет по следу, к зоне отдыха. Она видит мужчину, толкающего качели с двумя детишками, женщину, выгуливающую пекинеса, а затем - его куртку со спины и голубые носочки ребенка, прыгающего как марионетка в его руках. Они идут к парку, табличка на входе гласит: "Тропа Поэтов". Она заставляет себя перейти на шаг. Если она побежит, это будет выглядеть глупо. Под шатром из ветвей деревьев белеют плоские плиты, всаженные в землю, на каждой - глубоко вырезанное слово. Она встает сначала на "INTRODUCTION" (1), затем переступает на "WAKE" (2), с минуту смотрит на Малдера: он идет по тропе, покачивает ребенка и говорит ему что-то, она не слышит, что именно. Вытащив из кармана рекламную листовку, она пытается оценить расстояние. Тропа тянется на милю через парк, затем через сельхозугодия - Малдер будет без ног. С другой стороны, она не торопится обратно в дорогу, руки ее отнимаются после недели за рулем, и с медицинской точки зрения, им всем не мешает чуток побыть на солнышке. К тому же, каждая следующая миля в машине неминуемо приближает их к дверям их квартир, а значит, к необходимости принятия нелегких решений. Она оглядывается в поисках слова, наиболее подходящего, чтобы продолжить ее собственную поэму, находит "NOMAD" (3), и следует за ними в парк. ------------------- Малдер останавливается под колоннадой из кленов, чтобы дождаться ее. Сквозь полог пробирается жидкий свет, а на траве - тени, параллельные, как весла в ряд. Она не торопится - она движется от слова к слову, останавливаясь, чтобы подобрать разные любопытные штучки - желудь, который она тут же швыряет в лужу, и еще что-то, ему отсюда не видно что, она смотрит это на свет. Малдер балансирует на слове "CEDAR" (4) и пытается припомнить мотив песенки про алфавит, ребенок лепечет и агукает о чем-то своем, не понимая не слова. Он с удовольствием смотрит, как Скалли с серьезным видом перемещается между солнечными зайчиками на траве, легко, как самое легкое из слов, которое он когда-либо слышал. Он хотел бы добраться до самой ее сути, минуя тело, к душе, до тех пор, пока одна искорка не окажется в его руках. Он хотел бы, чтобы она проросла сквозь него, как росток, привить ее к себе, чтобы они росли вместе, неразлучно. "Что ты делаешь" - спрашивает она и делает шаг к нему. Она оглядывает ближайшие камни, ищет что-то. Легко, она переступает с "BYZANTINE"(5) на "OSCULATE"(6) и останавливается. Ее качнуло, и он протягивает руку, чтобы поддержать ее, но она показывает ему ладонь - "Со мной все в порядке" и сдувает прядь волос с глаз. "Что? Что ты так смотришь на меня?" "В детстве я думал, что "LMNOP" - это одна буква" - говорит он, понимая по ходу дела, что то, что он говорит, не имеет смысла, но не в силах найти нужной фразы, чтобы выразить то, что думает. Что-то о несказанных словах и неуловимом языке интуиции. Она прищуривается, как будто размышляя над тем, не следует ли ей выхватить у него ребенка, прежде чем его хватит удар. "Малдер, я понятия не имею о том, что ты только что сказал". "Песенка про алфавит" - объясняет он - "я думал, что LMNOP - это такая буква. Все надо мной смеялись. Это было унизительно". "А" - говорит Скалли, все еще озабоченно. "Так что напомни мне сказать ему, что LMNOP - это не одна буква, когда ему будет пора разучивать эту песенку". Она поднимает голову и улыбается ему: "Ему всего четыре месяца, Малдер. Думаю, тебе еще рановато волноваться по этому поводу". Молчаливое сборище облаков начинает сходиться над ними, и свет тускнеет, но она сияет, точно в эйфории и отворачивается. Когда она начинает двигаться, ребенок следует за ней глазами, и Малдера поражает их сходство в профиль, а также то, что это значит. Это значит, что они уже привиты друг к другу, думает он, у них уже есть общий побег. Он улыбается и трется подбородком о пушок на макушке ребенка. "Учиться никогда не рано, Скалли" - говорит он, упрямо желая, чтобы она повернулась к нему, поговорила с ним. Скалли оборачивается через плечо и натягивает на лицо будничное выражение. Мастерица делать вид, что ей все равно. "Так вот чем вы занимались все это время? Ты учил его алфавиту?" Малдер пожимает плечами, пытаясь побороть смущение. Он то понимает, что вопрос задан неспроста. Он понимает, что для нее это значит все. Нет, никакого давления, ничего подобного. Просто вероятность пожизненной пустоты. "Типа того" - говорит он - "мы учили, как произносить его имя по буквам". Малдер жестом указывает на камень рядом с ним со словом "WILL" (7). Они молча смотрят на камень, пока группа тинэйджеров проходит мимо, с гиканьем и стебом. Она прикусывает нижнюю губу и, в конце концов, говорит: "Именно так я его и назвала". Малдер - в замешательстве. William - вполне логический выбор, имя ее отца, его собственное второе имя. Он даже не ожидал от нее, что она будет настолько традиционна. "Разве это не от "Уильям" ?" Тряхнув рыжей копной волос, она дотрагивается до камня носком ботинка: "Нет, просто Уилл". Он сдерживает себя, чтобы не ответить, пока. Он знает, что нужно дать ей немного времени, и она продолжит. Естественно, она продолжает. "I will find him", she wispers. "I will." (8) Он хватает ее за полу блузки и притягивает к себе. Он ищет поддержки у дерева, прислонившись к нему спиной, а она - у него, откинув голову назад, к самому его сердцу. Она - теплая и мягкая, как все самое лучшее, что было в его жизни. Они стоят неподвижно, прислушиваясь к шелесту листвы над головой и к словам, которые не обязательно произносить вслух. Да, думает он, еще, пожалуйста, продолжай. Стоит ему прикоснуться к ней, и чувство собственной формы и габаритов возвращается к нему, и хочется верить, что он все-таки сможет вписаться в эту новую жизнь. Но она отрывается от него, и он идет за ней, а она, ступая от камня к камню, направляется к выходу их леса. Малдер оглядывается вокруг, припоминая, о чем они "беседовали" с сыном, и голос его вновь приобретает мягкий, успокаивающий, почти "скаллиевский" тон. Уилл кряхтит и мусолит свой кулачок, свежий воздух ему явно в кайф. Он стучит ножками по животу Малдера и вынужден выслушать из уст последнего замечание в свой адрес. Продолжим с алфавитом. Как там ... A, B, C... "A - Alien (9)" - начинает Малдер, повысив голос, чтобы Скалли услышала. Она резко останавливается, все еще спиной к нему. "B - Black Oil (10). C - Cancer, Clone, Chip (11)" - продолжает он, легко, не напрягаясь. Интересно, о чем она думает сейчас. "D - Duty (12)" - вступает она - "E - Extraterrestrial Biological Entity (13). F- Frohike, FBI (14)" Малдер смеется. Она оборачивается и грустно улыбается ему. "G - Gunmen (15)" - говорит она. Улыбка сходит с ее лица - "Ну что за родители из нас получатся, Малдер? Если мы постоянно думаем о таких вещах?" Он не верит своим ушам: она произнесла это вслух. Похоже, и она сама не может поверить, что сказала это. Малдер смотрит на нее и хочет только одного - прогнать этот страх и одержимость из ее глаз, сбросить тяжесть с ее узких плеч. Он качает головой. "С другой стороны" - говорит он - "Я буду находкой для вожатых, только представь себе: костер, Уилл, бойскауты" - он улыбается, чуть-чуть, и продолжает - "И вот, когда мама и папа Уилла, пристрелив друг друга, проползли полкомнаты и встретились в луже собственной крови, это оказалось самоубийством-галлюцинацией. Вскоре после этого маму Уилла застрелили по-настоящему, в живот, но она не умерла, потому что бессмертный фотограф занял ее место. Конец!" "Точно" - сухо говорит она - "круче тебя вожатого не будет, Малдер". Он разворачивает ребенка лицом к себе и поднимает его. "Я хочу заранее попросить у тебя прощения" - говорит он. Уилл серьезно смотрит ему в глаза и громко чмокнув, выдувает пузырь. Они дошли до конца аллеи. Впереди тощая кошка крадется по траве за белкой. Щеки Скалли горят от сеанса по спортивной ходьбе длиной в милю. Она молчит. Молчание - их собственный локальный диалект. Она берет ребенка из его рук и идет к машине, не забывая присматривать и за ним. Она ошибается, думает он, следуя за ней. "Д" - это не Долг, "Д" - это Доверие. Доверие обращает Долг в прах. -------- Сноски -------------- а) **** Скалли: Со мной все в порядке. Просто им надо кое-что проверить. Скиннер: Конечно ... в общем... (Лицо Скиннера исказилось от боли. Он не может заставить себя произнести это вслух. Скалли тоже почти плачет) Скалли: Я уже слышала. Скиннер: (его голос срывается) Я потерял его. Не знаю, что я могу еще сказать. Я потерял его. Они спросят меня ... что я видел. А я не могу отрицать того, что я видел. И не буду. Скалли: (плачет) МЫ НАЙДЕМ ЕГО. Я ДОЛЖНА НАЙТИ ЕГО. ***** 1) Вступление 2) Пробуждение 3) Бродяга 4) Кедр 5) Византиец 6) Поцелуй 7) Воля 8) Я найду его. Обязательно. 9) Пришелец 10) Черное масло 11) Рак, Клон, Чип 12) Долг 13) Биологическая сущность внеземного происхождения 14) Фрохике, ФБР 15) Стрелки --------------- ------------Иллинойс------------- Их обступила кукуруза. Парковка отеля с трех сторон окружена кукурузой, такой высокой, что в ней можно спрятать баскетбольную команду. Где-то в сумерках работают водные распылители, а может быть, это - комариный писк. В ванной, Скалли замывает свою футболку, после его трагического инцидента со спагетти. Ему все видно сквозь щель из-за неплотно прикрытой двери. Столько много обнаженного тела он не видел давно. Он лежит на кровати рядом с ребенком. Они смотрят телевизор: там только что White Sox положил мяч в девятку. Малдер "приложил" Уилла к высоко поднятым подушкам, чтобы ему было все видно, но, кажется из него - такой же никудышный спортивный фанат, как и из его матери: он клюет носом. Правда, он заметно оживляется во время рекламных пауз, особенно, когда рекламируются пиво или мюсли. "Мой отец никогда не одобрял мои решения, он никогда не был мной доволен" - говорит Малдер тихо, не отрывая глаз от телевизора - "Никогда. Даже когда я принимал правильное решение. Даже когда у меня не было выбора". Он замолкает, застигнутый врасплох рекламой телефонного номера 1-900. Черт, запоздало думает он, надо было загородить экран ребенку. "Они хотели причинить вред Скалли, а я не мог этого допустить. Я пошел на сделку. Откровенно говоря, этой сделке ты тоже кое-чем обязан. Папа знал, что это - не Саманта, но это не помешало ему заставить меня поверить в то, что я виноват. Из-за него я жил с чувством вины долгие годы". Он переворачивается на бок и видит, что Уиллу удалось дотянуться до пульта и сграбастать его. Очень серьезно, со степенью концентрации почти научной, так свойственной его матери, он тянет пульт к себе в рот. Разжимая пальчики, Малдер пытается вытащить пульт и легонько похлопывает его по животику. "Эй, послушай своего старика". Ребенок хмурится, и выражение его лица - настолько знакомо, что Малдер хмыкает - ну какой же он умница, весь в маму - "Это очень важно". "Думаю, ты уже успел заметить, что Скалли - это ... чудо. Я понимаю, я для тебя - человек новый, но как бы то ни было, я уже тобой доволен". Уилл хлопает ресницами, кажется, его голос оказывает на него гипнотизирующее воздействие. Но через пару секунд он вновь принимается изучать пульт, а до Малдера доходит, что воду в ванной выключили. А еще, кажется, он слышит тихие всхлипывания. "Эй, Скалли, ведь ты там не плачешь, а?" - обращается он к ней, произведя справедливый обмен пульта на погремушку. "Нет" - отвечает она заносчиво. Малдер подмигивает ребенку: "Девчонки любят поплакать и все такое"- шепчет он. "Они определенно перетряхнули все твои мозги" - ударом ноги она захлопывает дверь. Дождавшись момента, когда вода полилась из душа, он склоняется над ребенком и прижимается лицом к его теплой, пушистой головке. Уилл хихикает, но продолжает обсасывать погремушку. Малдер прикасается губами к тонкой переносице сына. --------------------------- В одном она уверена - нормальных отношений у них уже не будет никогда. Отношения, которые выросли между ними, никогда не были тем, что обычные люди называют "хорошо" или "плохо". Нет. Выделенные из общего потока как внешней силой обстоятельств, так и личной силой притяжения, они двинулись навстречу друг к другу в медленном вращении, как астероиды, попавшие в мощное поле тяготения черной дыры. Она всегда была уверена, что влюбится в кого-то вполне вменяемого, адекватного. Она представляла себе жизнь, где она и ее избранник вместе бы загружали стиральную машину, готовили, мыли посуду... Он думал бы так же, как и она. Он был бы врачом, скорее всего. И если бы они и спорили, то только о том, к чьим родителям поехать на Рождество. Ирландская кровь, кельтские корни - как же предсказуемо это было для нее - влюбиться в такого человека, как Малдер: настоящий Фианна, легендарный воин. И в страшном сне не могла она себе представить, что влюбится в идеалиста с клиническим чувством вины, который теоретизирует о людях-мотыльках, об аммиачной форме жизни, о слонах-невидимках и прочих непрактичных вещах. Идеи Малдера - что диковинные плоды, падающие со сказочных деревьев. Она могла предсказать каждый его шаг, и в то же время он постоянно удивлял ее, бездонный мешок сюрпризов. И самым большим сюрпризом в ее жизни оказалось то, что и жизнь без него - не жизнь. Весь январь она провела в ожидании знаков и признаков: первых толчков ребенка, вспышек на небе, результатов внезапной маминой маммографии. Январь был необычайно студеный, и она использовала плохую погоду как предлог, чтобы не вылезать из квартиры, чтобы оставаться наедине с собой. Звонил Скиннер, звонили ее братья, все - озабоченные признаками социофобии. Она отвечала вежливо, уверяла их всех в том, в чем сама не была уверена, например, что "с ней все - в порядке". Как-то она просидела, съежившись, на диване весь день, пока не стемнело. И когда яростная тишина в доме стала совсем невыносимой, она укуталась потеплее и вышла на улицу. Сквозь снег она тащилась по соседним кварталам сумеречного города-призрака, утопленного в глубокой, белой тишине. Она ступала осторожно, обходила дома, сторонилась света, падающего на тротуар из освещенных окон и редких уличных фонарей. Невидимые облака, высыпая горстями снег, превратили воздух в месиво. Брошенные у обочин машины сгорбились под сугробами, и без их рокота ночь была молчалива как камни, только звук ее шагов и звон обледеневших веток деревьев нарушали мертвую тишину. Мир опустел. Ей хотелось плакать, но она слишком устала. Вместо этого, она остановилась посреди дороги и смотрела, как пар от ее дыхания поднимается в воздухе, чтобы исчезнуть совершенно. Еще одна потеря - небо отнимает все. Какое-то движение на углу улицы смутило ее, и на секунду она дала волю воображению: это - он, вот так просто вернулся и ищет ее. Иногда она позволяла себе эту секундную слабость - купиться на самообман. В первый раз это было на крыше полицейского участка, когда они расследовали дело о людях с рентгеновским зрением. Просто в какой-то момент тень Доггетта как-то выросла у нее за спиной, вытянутая и тощая - совсем как его. Она придумала маленькую хитрость: если ты используешь боковое зрение, при желании, ты можешь представить, что это правда, на мгновение, на пол-удара сердца. Ледяные пальцы ветра и отчаянная надежда приказали ей не двигаться с места. Она подождала, пока одинокая фигура не приблизилась - это оказался бородатый мужчина, он выгуливал колли - и закрыла глаза, подтянув воротник поплотнее. Не видя ничего вокруг, она повернулась и поплелась домой. ----------------- -----------Индиана---------- В ее квартире, на стене между холодильником и полкой с чашками, висит календарь. Она повесила его, когда он пропал. Это - школьный календарь, ей выслали его бесплатно как бонус за немереное количество шоколадных плиток, закупленных для футбольной команды племянника из Малой Лиги. Он - с сентября по сентябрь, и он - сплошь испещрен черными жирными иксами. Весь прошлый год она останавливалась перед календарем каждое утро на пути в душ, чтобы прочертить черную диагональ по клетке очередного дня, начатого без него. Вторая диагональ - вечером, за минуту до сна, чтобы окончательно вычеркнуть еще один день. Календарь, висящий над регистрационной стойкой в Holiday Inn, Мюнси, напоминает ей об этом ритуале, и она останавливается, глядя на него, чтобы выдохнуть с облегчением. Так много еще должно быть сказано. Чуть раньше она показала ему место, где Металлический Человек (как он назвал его) провел прием Джиу-джитсу над седаном, и он замер в благоговении над отпечатками, оставленными на асфальте. Она подтянулась на руках и уселась на капоте, посадив Уилла к себе на колени. Она смотрела на лицо Малдера, на молчаливую линию его губ, на мальчишескую радость, сдерживаемую с трудом, едва заметную в мелких морщинках в уголках его глаз, когда он думал о необъяснимом. Как он умудрялся все еще сохранять в себе все это, не смотря на все его стычки со смертью и разрушением, ей никогда этого не понять. А он внимательно перечитывал дело, топтался на месте, переступая с ноги на ногу, увертывался от проезжавших мимо машин, пока, как ему показалось, не получил правдоподобное объяснение тому, что тогда произошло, и только после этого подошел к ней. Солнце швырялось лучами как дисками, они пробивались сквозь облака, и вдруг все вокруг перестало казаться таким уж неизменным и невозможным. Ее просто распирало - так много ей хотелось ему рассказать. Она хотела рассказать ему, что она стояла тогда на этой улице вместе с другим мужчиной, чувствуя, каково это - быть той самой машиной, которую режут прямо по центру, или тем человеком, истекающим шрапнелью как кровью, но так ничего и не сказала. Она держит рот на замке, если это касается того, что у нее на сердце, из опасения: что могут о ней подумать. С самого начала она осознавала, что ее преданность ему - всепоглощающая, как одержимость. Если она скажет об этом вслух, подумают, что она - не в своем уме. Но сейчас, глядя на него через окно лобби, на его серьезный разговор с их сыном, а разговаривать с сыном он, кажется, предпочитает только тогда, когда ее нет рядом, она понимает, что вечно так продолжаться не может. Надо хотя бы начать. И вот она переворачивает чек с оплатой за их номер и пишет на обороте. Она пишет: "Я не хочу, чтобы меня похоронили без тебя. Кто будет держать меня за руку?" ------------------- В тяжелом свете позднего вечера он ходит по парковке и смотрит в окно их номера, на то, как Скалли успокаивает его всхлипывающего сына. Чуть раньше он "усадил" малыша в кресло, а сам отвернулся, чтобы сбросить кроссовки. Повернувшись, он как раз застал тот момент, когда ребенок завалился на бок и ушиб голову о деревянную ручку кресла. Тут же последовала суматоха, как всегда, когда начинает орать ребенок. С ним все в порядке, сказала Скалли спокойно им обоим, даже шишки нет. Малдер, бочком-бочком, через дверь - на свежий ночной воздух. Он стоит тихо-тихо, дрожа от ночной прохлады и от нервного страха. Он - босой, но асфальт порос мхом, и он стоит на пучке травы и смотрит на то, как паук вьет свою сеть в дверном проеме. Он ненавидит себя за то, что сбежал. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что она была в ужасе, в ужасе оттого, что подумала, что его побег - это результат неосознанного стремления бросить ее или, что еще хуже, нежелание принять на себя отцовские обязанности. И дело не только в нем. Все - гораздо сложнее. Одна шишка на головке ребенка - и вдруг он понимает, что только он и Скалли - единственная защита малыша в этом мире. А ведь он не может защитить даже себя, если судить по койкам в госпиталях, коим несть числа, и это - не считая, сколько раз он был не в состоянии защитить ее. Ее похищали, в нее стреляли, ее били, ее швыряли с лестницы, ее резали, ее гнули и заставили хлебнуть сполна из моря потерь и горя. А теперь еще и ребенок. Если что-то случится с ребенком, она никогда его не простит, а это он не переживет. Дверь открывается и разрывает сеть, которую уже успел сплести паук. Она ступает на цементную ступеньку и осматривает темную парковку. "Иди в дом, Малдер, на улице холодно" - говорит она. Ее лицо - такое хрупкое и бледное, но она улыбается. Он чувствует, как границы его мира раздвигаются, чтобы вместить ее мир - настолько он объемен. Он хотел бы постоять здесь еще немного, но он - в полной ее власти, когда она зовет его, он - как прилив, отвечающий на зов луны. Он идет к двери, не отрывая от нее глаз, надеясь, что она поймет. Она не двигается, и он задевает ее, останавливается, обнимает ее за талию и дотрагивается ледяной ступней до ее ноги. Она поеживается, заталкивает его в помещение и закрывает дверь на ключ, оставив темноту снаружи. ----------------------- Огайо -------------- Его мучает кошмар. Что самое смешное - он знает, что спит, но обнаженная ненависть в глазах Скалли рвет его на части, и он просыпается и, спотыкаясь, идет в ванную, где, задыхаясь, стоит над раковиной. Скалли уже рядом. Наверное, она проснулась раньше, чем он встал с постели, думает он. Она успевает сделать несколько дел за раз, пока он начинает приходить в себя. Ее деловитость поражает: она умудряется намочить холодной водой полотенце и положить его ему на шею, одновременно массируя его спину, при этом приговаривая что-то успокаивающее, что-то типа "я здесь" или "ты здесь" - он не уверен. Свет выключен, и он не видит себя в зеркале, что, возможно, к лучшему. Пот с него льет градом, он замерз, а еще у него свело живот, и он прислоняется к раковине, прижимает кулаки к глазам и жмет, пока перед глазами не взрываются желтые квазары. "Как ты?" - спрашивает она. Был бы свет включен, она бы заглянула ему в глаза, думает он, она бы провела одной рукой по его лбу, другой - по животу, как будто это способно остановить боль. Странно, но обычно это действовало - боль проходила. Но в темноте - это только ее голос и ее маленькая тень - только это. Он думает, что ответить. Пять минут назад, в его кошмаре, она кричала, что ненавидит его. Пять минут назад, в его кошмаре, он просил ее отдать ребенка, избавиться от него для его же пользы и для пользы человечества. Пять минут назад ее голос был похож на голос его матери. Сейчас он - райская музыка. "В порядке" - отвечает он - "но впредь напоминай мне избавляться от блюд итальянской кухни до того, как я пойду спать". Она слишком хорошо его знает, чтобы купиться на это: "Ты вспоминаешь, да?" "Да нет, просто старый добрый кошмар". Самый старый. Старее некуда. Этот кошмар - старее его вновь обретенных через регрессивный гипноз воспоминаний о Саманте. В этом кошмаре он превращается в собственного отца. Он наклоняется, чтобы прополоскать рот. Вода приобретает вкус скотча и он выплевывает ее. Дрожь пробегает по спине и почти сбрасывает ее руку с его шеи. "Я иду в душ" - говорит он - "Со мной все будет в порядке. Иди спать". Он тянет руку за ее спиной, включает свет, и неожиданно они оба - в зеркале, ее волосы растрепаны после сна, ее футболка - мятая, одна пола вылезла из пижамных брюк. Она моргает, как будто пытаясь проснуться и пятится из ванной, а он начинает сбрасывать одежду на кафель пола. Он стоит под душем, не думая, ощупывая кости собственного черепа пальцами и пытаясь удержать в руке скользкий маленький кусок мыла, пока пар в душевой не густеет до такой степени, что становится невозможно дышать. Он вытирается ручным полотенцем и сушит волосы, пока они не встают торчком. Скалли, должно быть, возвращалась в ванную: на раковине лежит чистая одежда. Малдер держится одной рукой за стену, чтобы сохранить равновесие, и натягивает боксеры и треники. Она забыла принести футболку. Из комнаты льется голубой свет, такой знакомый и комфортный, и он понимает, что она не спит, а смотрит телевизор. Ну конечно, она не спит, она и не заснет, пока не убедится, что с ним все в порядке. Он выключает свет в ванной и идет к своей кровати. Она сидит на кровати спиной к изголовью и притворяется, что ест остатки от пиццы, вроде как не замечая ничего вокруг. На ней - огромные вязаные носки, в них совершенно тонут ее ступни, она - взъерошенная, маленькая и полусонная. Он улыбается. "Я люблю это кино" - говорит она и указывает пультом на экран. На экране Одри Хепберн и Кэри Грант, нежно обнявшись, выходят из комнаты, в которой полно народу. "Воспитание младенца?" "Мммм" - соглашается она. Малдер забирается на свою кровать и замечает, что не хватает подушки. Скалли засунула ее в решетку колыбели ребенка в качестве ширмы от света от телевизора. "У меня две - возьми одну" - говорит она, но не протягивает ему подушку. Он свешивает ноги с кровати и смотрит на нее, на то, как она претворяется, что полностью сфокусирована на телевизоре. Ее вторая подушка - у изголовья, рядом с ней, свободна. Она даже переместилась на одну половину кровати, ближе к окну. Осталось только положить шоколадку на подушку. Ну никогда не могли они сделать это по-нормальному, думает он. Нет, он не жалуется. "Это - последний кусок?" - спрашивает он, проскользнув в ее кровать, отвлекая ее. Под его весом матрас проседает, и ее слегка сносит к нему. "Ага" - говорит она и протягивает ему пиццу - "Держи. Я не хочу есть". Она выщипала весь зеленый перец и черные оливки и оставила пепперони и сыр, только то, что он любит. Он лезет под одеяло и откусывает кусок, чтобы перебить вкус страха и воображаемого скотча во рту. Одеяло колышется, когда она присоединяется к нему, положив пульт ему на грудь. "Переключи, если хочешь" - говорит она, сбрасывая носки, целясь ими по направлению к своей сумке. Как будто ему интересно, что там по телевизору. Она переворачивается на бок лицом к нему, вроде готовясь спать, все так естественно. Малдер заставляет себя просмотреть две рекламные паузы, этого должно быть достаточно, чтобы ей можно было притвориться, что она заснула, а ему - что он ей в это поверил. Она ждет еще немного, двигается к нему и затихает, уткнувшись носом ему в плечо. Это - первое, что выглядит более или менее нормально с тех пор, как он вернулся, что странно, потому что все как раз начинало становиться нормальным перед тем, как он исчез. Сейчас он чувствует, как осадок, оставшийся от его ночного кошмара, размывается по краям их кровати, отгоняемый ровным ритмом ее дыхания у его плеча. Малдер жмет на кнопку пульта, и комната погружается в темноту и тишину, а сам он прибивается к ней. -------------------------------- Хотела бы она сказать ему, чтобы он хоть иногда думал о своем здоровье. Малдер, он - первый в очереди за увечьями. Для него совершенно в порядке вещей позволить кому-нибудь просверлить дырки в его черепе или пуститься в дрейф в захудалой лодчонке по водам Бермудского Треугольника. Эти и прочие выбросы показывают, сколь мало его заботит собственная жизнь и ее душевное равновесие. Прямо сейчас, когда он лежит рядом с ней, щелкая пультом и жуя остатки пиццы, ее первое желание - укутать его в теплое, мягкое одеяло и сказать, что ему надо поспать, или расспросить его о его кошмаре, но это - не их стиль, они так не делают, поэтому она молчит. Хотела бы она держать его под прозрачным колпаком или вбить в его упрямую башку хоть каплю здравого смысла. Вместо этого она зажмуривает глаза на свет от телевизора и претворяется, что ей все равно, когда он присоединяется к ней под одеялом. Она лежит и претворяется, что засыпает, претворяется, что они равны, и вся ее жизнь совсем не зависит от того, цел ли он, здоров ли он. Лежать с ним рядом - это и привычно, и ново. Все долгие месяцы, пока его не было, она по привычке занимала левую сторону тротуара, когда шла пешком. Она входила в дверь боком, так чтобы они могли пройти сквозь проем вместе, в лифте она отходила к стенке, освобождая для него место. Все - на подсознательном уровне. До нее это дошло позднее, когда она перестала по привычке выделять для него пространство, а начала, наоборот, расталкивать стулья и сбивать вещи с полок. "Беременность делает большинство женщин такими неуклюжими" - говорила ее мать. Как бы не так. Она думала о всплесках психической неустойчивости, правда, не позволяя себе углубляться, чтобы не выглядеть глупо. И все же, как к этому ни относиться, он тянулся за ней как шлейф. В их офисе, как-то днем, она подвинулась чуть-чуть, чтобы пропустить агента Доггетта и, вдруг, даже ни к чему не прикасаясь, спихнула с его стола стопку книг и стакан с карандашами. Просто она так скучала по нему - он немедленно занял свои метр восемьдесят пять пространства за ее спиной. ----------------------- Весь прошлый год Скалли ждала, когда часы ударят три по утру, время кормления, горькое время, время сожалений, время, залитое слезами. Сегодня, в тишине отеля, она ощупывает пятку ребенка и смотрит в окно, как утренний туман стелется по лугу. А еще в окне - отражение Малдера, и он смотрит на нее. Поэтому она не оборачивается. Ее пижама расстегнута, и внезапно волна страха одолевает ее, и она не может пошевельнуться. Он ни разу не заставал ее в таком виде. Его глаза в окне - темные и далекие. Она не может прочитать их выражение, она даже не уверена, что хочет прочитать. С самого начала, с первых дней знакомства, ей нравилось, как он смотрит на нее. Да, она произвела на него должное впечатление с первого дня. В конце концов, смогла же она идентифицировать органическую структуру мутировавших червей. Его уважение - мощный наркотик, и будь что будет, она не повернется, если в глазах его - что-то иное, а не уважение. Можно быть порывистой и бестактной, бесцеремонно застегнуть пижаму, положить ребенка в колыбель, повернуться к Малдеру с непроницаемым видом... Но сейчас - три часа утра, а это время ... А в это время она - почти без кожи, и эмоции бьются в сердце, и вообще она не сможет вот так. Дело в том, что она совсем не чувствует себя резкой и бесцеремонной. Мягкая ручка Уилла - у нее между грудей, иногда малыш сладко вздыхает, и тогда ей хочется обнять его покрепче. Поэтому, стоя на странной линии огня меж двух миров, она предпочитает не оборачиваться. Ночь нежна - она слышит зов ночных птиц и подъем и упадок далеких галактик. Ее не удивляет то, что несовершенство живет вот в таких микромоментах - здесь и сейчас. В это же время месяц тому назад она сидела одна в своей квартире и молила бога о том, чтобы он дал ей еще один шанс с Малдером. И вот, пожалуйста, вот он, рядом, ответ на все ее молитвы, и она сидит к нему спиной. Страх - это слишком большая роскошь, думает она, я не могу позволить его себе сейчас. Да, не очень-то она в него верит. Но ведь сказал же он ей как-то, что не представляет ее в роли матери. И она не знает, хватит ли у нее сил лелеять надежду, пока он не решит, видит ли он ее в роли матери сейчас. Их отношения так сильно изменились, но, с другой стороны, они никогда не были статичными. Каждый раз, когда она, кажется, должна была обрести твердую почву под ногами, земное притяжение предавало ее, и, подумать только, вот они - все еще здесь. Одно это должно придать ей смелости. Их вселенная - незакончена. Иной раз она думает, что всё, большей степени доверия достичь невозможно, проходит немного времени, и они - на следующем уровне. Каких-то два года тому назад она готова была до конца оправдывать отсутствие физической близости в их отношениях. Они были друзьями, напарниками, говорила она себе, это прекрасно, лучше не бывает. А через некоторое время все стало еще лучше. Сейчас она опять на перекрестке, но на этот раз рядом еще одно маленькое сердечко, которое надо защищать. Она чувствует, что ночь замерла в ожидании ее решения. Была не была, мысленно говорит она и поворачивается к кровати, не отрывая глаз от его ступней. Он не двигается, и она бредет к своей смятой постели, и садится на нее спиной к изголовью. Это нечестно, ты не поднимаешь глаз. Неправда, все по-честному. Уилл засыпает и она легонько сжимает его пятку, чтобы он проснулся, а заодно, чтобы чем-то занять руки. Скрип кровати - это единственный признак того, что Малдер не спит и все еще на нее смотрит. Он садится, думает она, сейчас он что-то должен сделать. Проходит несколько долгих секунд, и он дотягивается до нее сквозь пространство, которое их разделяет. Он садится перед ней, ее руки - на его плечах, привычно замыкают их линию связи. Затем он приникает ухом к ее груди, его лицо - совсем близко к лицу ребенка. Его шепот - что манна небесная. Шепот почти не слышен, просто малое колебание воздуха, вызванное его пониманием того, что ей сейчас нужно. "Я слышу твое сердце" - говорит он. Она прижимает ладонь к глазам, но это - бесполезно, слезы уже текут по шее, по груди. Рука Малдера следует за слезами, ладонь по коже, и очень скоро всё вокруг вновь погружается в тишину.