Панацеи не существует

6 часть. Железный стол отражал холодный свет лампы, висящей на одних проводах. Несколько стеклянных банок с разными веществами аккуратно стояли на своих местах, как их поставил хозяин подвала. Сейчас он был занят важным делом. Уже чёткими движениями набирал в шприц определённое количество, только что приготовленного, раствора. Он закрыл глаза, представляя хрупкие крылья бабочки, которая одиноко сидит на цветке. Зная, что судьба бедняжки - смерть в одиночестве, он не мог ей не сочувствовать. Как же это грустно родиться в мире, где ты никому не нужен, где всем до тебя нет дела, и сколько бы ты не старался сблизиться со всеми, по итогу всё равно остаёшься один, как луна в окружении множества звёзд, хоть они все вместе на небе, она всё равно поодаль ото всех. У бабочки начало, середина и конец - сплошная пустая грусть, словно чёрная дыра, поглощающая всех и вся, не оставляя и малейшую надежду на чьё-то существование рядом. Но он не такой как все. Он наблюдал, он видел, он чувствовал. Он замечал. Он станет героем, лучиком надежды для всепоглощающих чёрных бабочек. Поможет им, даже если они ещё не понимают, что происходит и что будет дальше. Он знает всё. Конечно, он же пережил это сам. И никому не пожелает такого проклятья судьбы - вечное одиночество. И до самого их последнего вздоха он будет с ними, не бросит их, гибель не станет одиноким концом, наоборот, поможет обрести вечный, а главное "семейный" покой. Все эти размышления взбудоражили каждую клетку его организма. Они его возбудили. Но нет, он не может себе этого позволить. Только не сейчас. Тем более это не то, что мерзко, это больше унизительно. Он же не извращенец какой-нибудь, его миссия - это спасти их, а не издеваться над прекрасными бабочками. Поэтому, откладывая в сторону шприц, мужчина отошёл к стулу в углу небольшой комнаты, сел на него снимая штаны, приспустил семейные трусы и начал избавляться от накопившегося возбуждения. Всё закончилось довольно быстро, и трёх минут не прошло. От этого мужчине стало ещё обиднее, надо с этим что-то делать, иначе… Скоро выдержки не хватит, а это в его представлении самое ужасное, что вообще может произойти. Только недавно решился кое-что почитать в своей библиотеке про избавление от возбуждения, а то сил терпеть больше не было, а это всё так противно ему, и по отношению к своим пленным нечестно. Так, теперь надо успокоиться, взять себя в руки. Десяти минут было вполне достаточно, чтобы привести себя в порядок. Мужчина спустился в комнату Миши. Скрип двери пронзил комнату. *** Перед воротами Эдема Две розы пышно расцвели, Но роза — страстности эмблема, А страстность — детище земли. Одна так нежно розовеет, Как дева, милым смущена, Другая, пурпурная, рдеет, Огнем любви обожжена. А обе на Пороге Знанья… Ужель Всевышний так судил И тайну страстного сгоранья К небесным тайнам приобщил?! 27 июня 1911 года Николай Гумилёв Машина остановилась около входной двери бара «Совиный дом». Виктор, по поручению сестры, приехал по указанному адресу. Осталось только передать записку и… Чего-то ждать. Кто такая эта Авани? Чем она занимается? Она друг Викторики? А может… Дверь резко открылась, и поток мыслей прервал удар по носу. Директор заведения «Совиный дом» Авани собственной персоной стояла в одном топе и шортах, смотря с капелькой презрения и большой долей раздражения точно в глаза Виктору. Они… не похожи. Совсем. Виктор самый обычный взрослый, без воли, без свободы, выполняющий работу, от которой отказаться он не в силах. Самый обычный. С виду нормальный человек. От него веет ответственностью, с Викторикой вообще не вяжется. Викторика всегда делает то, что хочет, ей никто не указ, как ребёнок, которому всё сходит с рук. Она занимается, чем хочет, ни от кого не зависит, но это чревато своими последствиями, о которых жутко думать. Или это всё только причины чего-то более страшного… Авани отошла в сторону и достала сигарету из пачки, которую держала в руке. Подожгла, но не начала курить, ждала, когда Виктор заговорит. -Ну, кто так делает? Больно же, ну что за люди пошли… -Сейчас кулаком врежу, раз двери тебе не хватило, Виктор. Давай, - она зажала сигарету между губ и сделала тягу, протягивая руку. «Печёное яблоко… Сойдёт. Думала, что хуже будет. Не нравится мне этот вкус» - промелькнула мысль в голове Авани. -А вы..? -Авани. Ударение на первую «А», лучше запомни это хорошенько. Что, не оправдала твои ожидания? – с вызовом спросила директор. -А… Авани, вы что, нет, конечно, вы хорошо выглядите, - с этими словами Виктор отдал ей записку. «Значит он безвольный» - отметила про себя Авани. -Ну-ну, - директор сделала тягу. Выглядела она и в правду так себе. Совсем за собой не следила, она ведь директор, занимает руководящую должность, должна выглядеть престижно, а не так будто только проснулась и вылезла из пещеры. Хотя управляет-то она баром, и может, не столь важно как при этом она должна одеваться и следить за собой. -Пошли. Чай, кофе, водку, виски или какао, что предпочитает младший брат моей дорогой подруги? – Авани потушила сигарету и открыла дверь. -Кофе, спасибо, - Виктор зашёл вслед за ней. Изнутри заведение выглядело довольно-таки престижно. Было тихо, так как бар пока что закрыт и начнёт свою работу только ближе к одиннадцати вечера и будет продолжать впускать в себя клиентов до семи утра. Приглушённый свет и тихая мелодичная музыка придавали бару уюта. Авани прошла за барную стойку к кофемашине, - какой кофе? -А? Эспрессо, - вспомнил Виктор какое-то название напитка, и то не уверен это точно название или только метод приготовления и вообще правильно он сказал или нет. Привык пить растворимый на работе, хотя, когда он приезжает навестить родителей, почти каждые выходные, то отец всегда сам варит кофе, причём получается очень изысканно. Отец часто ворчит по тому поводу, что его любимый сын пьёт растворимое говно, это же не допустимо, чтобы один из наследников богатого, властного и знаменитого рода Самойловых пил что-то такое низкосортное. -А мне долго тут быть? Викторика сказала, чтобы я оставался в баре пока вы мне не скажете, что делать. -И долго ты так будешь? Даже не представляешь, как раздражаешь меня. -Извините. Я просто не знаю… Викторика сказала, что вы скажете, что делать дальше, я правда не знаю. Но Викторика сказала не уезжать. -Бля… Ещё одно слово про «Викторика сказала» и я плюну тебе в кофе. Боже ты реально мальчик на побегушках, тебе сколько лет? Можешь не отвечать, я знаю, что двадцать девять. Ты взрослый мужик, а всё слушаешься сестру? Серьёзно? Как же ты меня бесишь, прям пиздец как. И что это за отрепетированная фраза «я не знаю, что делать»? Муравью хуй приделать, Вить, ну что ты за нюня такая? И хватит ко мне на вы обращаться, я не намного старше тебя. Виктор ничего не ответил, да и не мог. Правду Авани говорит, он ничего не может без сестры. Даже не знает, что сейчас делать. Возможно, прямо в этот самый момент, тот педофил издевается над пропавшими детьми, а он сидит тут и пьёт кофе. Мысль эта начала порождать семена ненависти к самому себе. -Чего молчишь? Ах, точно, ты же не знаешь, что делать, а значит, и не знаешь, что ответить. Логично, не находишь? – Авани поставила перед ним чашку только что приготовленного эспрессо, аромат, что так манил Виктора, распространился по всему заведению, - хватит сверлить взглядом эту жижу, не плевала я туда, так что пей. Виктор и Авани одновременно посмотрели на входную дверь бара, где стояла черноволосая девушка и настойчиво стучала, ожидая, что её прямолинейность откроет заведение раньше положенного времени. Интересно, на что она надеется? -Это… Вы знаете, извини. Ты знаешь, кто это? – Виктор обрадовался, что кто-то пришёл и нарушил этот странный и неприятный разговор, и от Авани эта его небольшая перемена не убежала. От Авани вообще любая интонация и изменение никогда не ускользнут, даже если она сама не хочет всё это замечать, ведь вкус всё равно чувствуется, и любая эмоция отражается на языке. -Во-первых, мы не закончили, так что сильно не радуйся. А во-вторых… - она перевела взгляд на продолжающуюся ломиться в бар девушку, - Судьянова, опять… Да сколько можно-то, блять? Знает же, что бар открывается с одиннадцати вечера, но нет, надо ломиться в него с самого утра, - Авани вздохнула, пытаясь скрыть то немногое волнение, которое она с недавнего времени стала испытывать при виде черноволосой высокой девушки, которая сейчас пытается выломать дверь. -Сиди, не двигайся. Возьми ручку и нарисуй на лбу хуй, - усмехнувшись, Авани пошла к входной двери, поговорить с постоянным посетителем бара. Виктор начинал злиться, сжав кулаки. Почему к нему так относятся? Он лично ей ничего плохого не делал, да и в принципе старается никого не обидеть. Зачем ему лишние проблемы? И вообще не понимает для чего грубо разговаривать с людьми и портить им настроение, как это делает Авани или Есения? Викторика – старшая сестра…Виктор всегда равнялся на неё с самого детства. Она росла умным, серьёзным и молчаливым ребёнком. Ни с кем не играла, не разговаривала, только с Виктором она улыбалась и смеялась. И для маленького мальчика, который всегда слушался родителей и делал всё, что ему говорили, живя по указке, Викторика была словно свежий воздух, без которого Виктор давно бы задохнулся. Только с ней вдвоём он мог позволить себе смеяться до боли в животе, проказничать, пугая прислугу в доме разными живностями, которых он с сестрой находил на заднем дворе их огромного участка. То птичку поймают и выпустят полетать на кухню, то лягушек подбросят в комнату для прислуги, то наловят кузнечиков и бабочек, и подкинут их дворецкому. Порой они ночью пробирались по тёмному и длинному коридору до кухни, в надежде найти разных сладостей, вот только Виктор порой не понимал, почему в отличие от него Викторика ела остатки их семейного ужина, раньше не понимал. Сейчас он всё прекрасно осознаёт. Он до сих пор помнит ту ночь, когда он с сестрой в очередной раз пошёл на вылазку за печенками. Помнит, как громко чихнул и задел рукой кастрюли, которые с грохотом упали на пол. Помнит на себе разочарованный взгляд отца, после которого тот грубо схватил Викторику за руку, резко потянул на себя и прошёл мимо него, оставляя в наполненном тревогой и страхом одиночестве. Ему за это ничего не было. После той ночи он не видел Викторику около месяца. Когда они всё-таки встретились, то Виктор запомнил на всю жизнь тот образ маленькой, худой, озлобленной на весь этот мир девочки, которая была вся в синяках, с опухшим глазом и сломанной рукой. Ему тогда было семь лет, а Викторике девять. Винил ли он себя за всё, что с ней произошло? Определённо. Очень сильно ненавидел себя за страх перед отцом, из-за которого он не мог помочь сестре. За то, что ничего не делал, чтобы хоть как-то облегчить ей жизнь. А ничего не делал, потому что не знал, что делать, что говорить. Он просто боялся и не знал. А затем и вовсе перестал общаться с Викторикой, чтобы меньше видеть эти побои и крик о помощь в её красивых вселяющих страх глазах. Ему было восемь, а Викторике десять, когда он её последний раз видел в детстве.