Неоновое небо

            — Как же бесит! — Рявкнула Узи, резко поворачивая руль вправо. Мотоцикл круто накренился, заставляя оголённое колено уже в сотый раз стираться об асфальт, как о тёрку. Масло течёт по ногам, но девушка только набирает скорость, стирая не только колени, но и шины, оставляя на дороге чёрные следы. Юбка, развивающаяся от потока воздуха, задралась, оголяя короткие шорты, но Узи плевать, ей не до этого.

Почему Дорман сейчас не дома? Стычка с отцом спровоцировала новую ссору и она сбежала через окно по пожарной лестнице. Захотела сделать что-то ему на зло, захотела показать, что, что бы он не делал, она всё равно добьётся своего, что он ей не указ. Она даже не заперла дверь в свою комнату и специально оставила телефон дома. Он же сам говорил, что испереживался весь, хотя даже не решил позвонить, может, в этот раз додумается? Ладно, не её проблема. Если он и вправду волнуется за неё, то пусть понервничает. Ей не убудет.

      — Он не может так поступать со мной! — Поворот влево. — Думает, он может мне указывать! — Острый кусок разодранной металлической кожи на левом колене порезал трубку с маслом, из которой тут же посочилась тёплая субстанция. Она стекала по серому покрытию ноги, пачкая носки с обувью и окрашивая белую ткань в грязно-чёрный.       — Можно подумать, я стану его слушать. Выводит из себя. — Так и шипела она, местами повышая голос, чуть ли не до крика. Неудачный поворот. Дорман закричала от боли, телом проехавшись по сухому, жёсткому асфальту. Она сильно ударилась головой, губа треснула и разбилась. Ногу придавило тяжёлым мотоциклом, увеличивая трение о дорогу, приводящую к ещё большей боли. Обжигающий холод растёкся по всему телу, окутывая его, словно лента. Она буквально чувствовала как маленькие кусочки покрытия слезают с ноги, как срез ножом, источая масло. Когда груз съехал с конечности, тело несколько раз прокрутилось, всё ещё скользя по дороге, ударяясь всем, чем только можно, и раздирая локти. Узи старалась принять правильное положение, но не вышло. Когда она прекратила переворачиваться и остановилась на дороге, вся боль вспыхнула с новой силой, весь процесс сопровождался рваными криками. То ли от отчаяния, то ли от боли, Дорман кричала на всю трассу. Ко всей ломкости тела добавилась головная боль, зудящая, жгучая, пришедшая не сразу в момент удара. Мысли шли в разнобой, а глотку рвало от криков. Дыхание участилось, сердце забилось чаще. Узи старалась найти хоть что-то на ночной дороге, теряясь в пространстве. Сил уже не было ни кричать, ни плакать, и даже ни бороться. Все негативные моменты последнего времени новой волной ударили в гудящую голову, из-за чего девушка машинально свернулась в клубок, стараясь не повредить повреждённые конечности до конца. Цифровые слезы на дисплее не переставали течь, а на языке появлялся привкус собственного масла от разбитых губ. Ладони и руки не слушались хозяйку, из-за чего та вцепилась в свои волосы на голове, не в силах разогнуть их, и, поджав разодранные и ноющие ноги как можно ближе к себе, выпустила протяжный вой. Её будто посадили в мясорубку и она не может потерять сознание, чтобы не чувствовать боль.       Мотоцикл валялся где-то в стороне, а девушка развалилась посреди дороги, из изтерзаных ног ручьём текло масло, образуя чёрную лужицу, особенно из придавленной левой. Узи не выдержала и сжала кулак, ударив по земле, поцарапая белое покрытие на ладони. Ноги жжёт, уставшее тело ноет, а измотанное сознание уже не может ясно мыслить. Надо вставать. Узи, мучаясь, словно собирая раздробленное заживо тело, опёрласть на руки и старалась не вставать на колени. Она всё ещё плакала. Рука соскользнула и девушка упала на колени, отчего боль новым выстрелом обдала тело. Всхлипы боли и досады и полные разочарования в себе крики разносились по округе раз за разом. Узи затихла, набирая воздух в лёгкие, выпрямилась и крепко сжала руками волосы. Резкий, более громкий, чем остальные, крик вырвался из глотки.       — Нет! — Узи с силой ударилась головой о дорогу. Динамик забарахлил, голос сорвался. Она опять выпрямилась, — почему?! — И снова впечаталась лицом в асфальт. Масло мелкими брызгами попадало на землю, показывая, что пора остановиться, но обида и разочарование в себе не позволяли прекратить. Удар за ударом она билась головой о трёрдую поверхность в знак наказания. Она не оправдала свои силы. Сделала, а потом облажалась. Вот идиотка. — Не честно!       Что в эту секудну для неё значило слово "честность" неизвестно, даже ей самой. С чего она взяла, что заслужила такое наказание от самой себя? Почему она решила так жестоко обойтись с собой?       — Так обидно! — Взвыла девочка, уткнувшись лицом в пол и трясясь, как осиновый лист, всхлипы проходили сквозь масло на лице. Трещины неистово болели, а она больше не могла себя избивать. Конечности ныли, не давая ей двигаться.

Дорман проволялась так больше полу часа, лёжа на шоссе и плача, она успела отключиться несколько раз и опять разрыдаться.

Девушка, ранее распластавшаяся на дороге, встала. Храмой походкой дойдя до байка, она поставила его обратно на колёса. На чёрной краске ещё больше царапин и крупная вмятина. Оно и ясно – на такой скорости так проехаться боком.       — Очень приятно. — Подумала фиолетоволосая, вставая на ноги. — Особенно без защиты, вообще сказка! — Уже всух съязвила она, подавляя слёзы.       Гонщица посмотрела на дорогу измученным взглядом, как ей в глаза помимо следов от шин бросились прерывистые чёрные полосы. Они блестели в бледно-голубом свете фальшивой луны. Блестели. Чёрт. Она не хочет опускать зажмуренные глаза на ноги, по которым определённо стекает тёплая жидкость. Нехотя она это делает и тут же шипит от досады и боли. Левая нога, прижатая тяжёлым мотоциклом, вся в садинах и царапинах, на её внешней стороне всё было в масле, но везде мельтешили маленькие белые просветы. Колени в кровь. Она прикоснулась пальцем к ране и тут же одёрнула, боль была сильной и жгучей, она не прекращалась, что действовало на нервы ещё больше. Тут уже надо к докторам, менять покрытие, сама, дома, она не справится, да и бинты тут больше не помогут.       — Блять.. — Узи, сматиревшись, выпрямилась, на сколько позволяло состояние её тела в данный момент. Всё ломило, а позволить расслабить тело казалось непростительной ошибкой. Гонщица села на мотоцикл вновь. Она взглянула на небо: мрачное, тучи скапливались одна за другой, загремел гром, знаменуя начало скорого дождя. Девушка надела капюшон, как только почувствовала первые холодные капли на горячей макушке. Жаль, всё поддельное, лишь галлограмма, механизмы и цифровые трюки. Она, не отводя пустых, расслабленных глаз от галлограмы облаков, окунулась к размышления. А какое небо на самом деле? Как оно ощущается? Какого на него смотреть? Оно такое же глубокое, или нет? Если вытянуть к нему руку, оно будет казаться таким же далёким и близким одновременно? Как же то слово... недосягаемо. Это слово подходит и к ней с отцом. Хорошие взаимоотношения недосягаемы. Они не могут понять друг друга. Они слишком разные. Далеки друг от друга. До невозможности ассиметричны.             Он — предпочитает стабильность и спокойствие. Ему не нужно менять что-то в порыве эмоций. Тоска вечный гость в душе его, терзаемой настоящим. Тоска по счастливому прошлому, когда всё было хорошо, когда не была отнята любимая жизнь когтями чудовищ, когда жена была рядом, а дочь смотрела на него с восторгом и восхищением, словно он самый сильный дрон во всём мире. Он был любим, но одна оконченная жизнь испортила всё.             Она — рвётся на свободу, не боится ран и боли. Хочет расправить крылья и жить на полную катушку. Ненавидит ограничения и запреты. Её душа изнывает по свободе. Она истекает жизнью при осознании своего положения, а слёзы уже словно неотъемленный атребут глаз. Глотка её внутреннего «я» изодрана когтями криков со времён истерик. Глаза грустные, отвёрнута от всех и вечно в злобе.

Они просто не смогут понять, он закрылся от мира, а она хочет показать ему настоящую себя.

      Она настолько погрузилась в себя, что не заметила, как по её дисплею текут струйки воды, стекая по коже под одежду и оставляя влажные следы. Холодные капли невесомой подушечкой тонких призрачных пальцев проходились по горящей белой коже, изучая все тонкости и изгибы юного тела. Узи глубоко вздонула и прокрутила ручку газа. Чёрная жидкость растворяемая усиленным напором воды и стекающая под землю, осталась позади. Мокрые дороги поблескивали от фонарей, колёса с характерным всплеском разбрызгивали воду во все стороны. Дорман резким движением головы смахнула упавшую прядь челки с лица. Одежда успела промокнуть насквозь, а масло смыться с металла, оставив после себя полупрозрачные серые дорожки. Становилось прохладно от ветра, но хотелось просто упасть в кровать, да вообще, хоть на асфальт, только бы отдохнуть. Вот, руки уже расслабляются, глаза стремятся закрыться.. Руль, начавший поворачивать, заставил вернуться в сознание и крепче сжать ручки.       — Надо поскорее добраться до дома, а то опять случится.. — Девушка сосредоточилась на дороге, стараясь игнорировать сонливость.

***

      Хан откидывает в сторону карандаш, руки не в состоянии что-либо писать, да и вообще заниматься работой. Узи опять напомнила ему Нори.       Младшая Дорман просто сидела у себя в комнате и рисовала на бумаге, повешеной на стену, то бережно шурша карандашом по импровизированому холсту, то представляя что-то более интересное в своих мыслях. Стараясь сосредоточиться на работе, она поставила руку на стол и положила на неё голову. Тихо напевала себе что-то под нос, убрала карандаш за ухо, цепляя волосы, спешно собраные во что-то на подобии хвоста, поставила руку на бок, поднесла палец к губам и кивала в такт музыке из наушников. Она отошла по-дальше, чтобы лучше оценить работу. На лице выступил румянец, а глаза загорелись, она закрыла дисплей рукой, пока влюблённая улыбка расцветала на её лице. В этот момент мимо её комнаты в свой кабинет шёл Хан. В приоткрытом проёме он случайно заметил дочь, до жути увлечённую чем-то.       Дорман подошла к холсту и сделала нежные движения грифелем, исправляя что-то.       — Какой же ты.. — последнее слово Узи сказала слишком тихо. Даже не шёпотом, одним движением губ. Поэтому Хан её не услышал. — Придурок. — Уже громче сказала она в адрес одного дрона, поселившегося в её мыслях. Было лень делать что-либо, но по какой-то причине ей захотелось в пол одинадцатого взять карандаш в руки.       В памяти всплыл момент из прошлого.       Нори сидела за столом в их спальне и беспрерывно водила кистью по холсту. Она так нежно это делала, что казалось, что краска еле касается покрытия, оставляя тончайшие линии. Она была так увлечена, что не заметила, как подошёл её возлюбленный. Только когда чужие руки обвили её талию, она прикрыла глаза, улыбаясь сильнее и поворачивая голову в сторону, чтобы посмотреть на мужа. Женские пальцы зарылись в белые волосы. Её руки пропахли краской, но его это не беспокоило. Он наслаждался моментом, утопая в блаженстве. Каждая мельчайшая деталь в ней, старалась остаться в памяти надолго. Мужчина уткнулся носом в гибкую шею любимой. Мягкость её тонких пальцев и нежноть её движений, каждое из которых было словно заучено наизусть. Как же она грациозна.. Их любовь проявлялась в прикосновениях. Безусловно, это необходимая деталь любых отношений, но у них это было самое сильное проявление чувств. Это был интерес, это было внимание, это была забота. Им не нужно было много слов, чтобы донести друг другу своё настроение и то, что они думают о той или иной идее. Всё выходило в прикосновения. Когда он злился, он брал её за руку и высказывал всё, что считал нужным. Когда был прилив нежности, он обнимал её со спины, обвивая руками талию, целовал в уголки губ и просто старался быть ближе. Когда она грустила, она вставала на носочки, чтобы повиснуть на шее любимого и заплакать в его плечо. Стоило ей заскучать, серые волосы сразу заплетались в маленькие косички, а пальцы их рук переплетались в танце.       Хан искренне любил её. Она была прекрасна. Она казалась ему творением Афродиты. Её слабая, нежная улыбка, словно водная гладь глубокого озера; её взгляд прикрытых глаз, сияющих ярче звёзд; волосы, вьющиеся, как сотни атласных лент, после расплетённой косы; её аккуратные руки, которые всегда что-то держали или изучали, подтверждая, что их хозяйка неугомонная. Даже не смотря на все её недостатки и бзики, он любил её такой, какая она есть. Ему не нужна другая. Она не будет предлагать ему авантюру, которая обернётся катастрофой. Она не будет рассказывать как прошёл её день, постоянно перескакивая с темы на тему. Она не будет тащить его танцевать, не обращая внимания на других. Другой ему не надо.

Нори — предел его мечтаний.

      Мелочь, но такая противная, словно ты ощущаешь каждое движение своих внутренностей и они резко разбиваются в стороны, оставляя в центре тела пустоту.       Эмоции на мгновение охватывают тело, желая выбраться наружу, как животное из под нагретого железного ведра. Бросает первый попавшийся предмет в виде кружки на пол. Осколки со звенящим звуком разлетаюся в стороны, а остатки масла растекаются среди них. Звонкий треск ещё пару мгновений отдаёт в ушах, после чего оседает в голове противным звоночком. Это помогло. Хан начинает понимать, почему его дочь вечно крушит всё, когда злится. Он сам так делал, когда был в её возрасте, но столько лет прошло, появились другие заботы, характер изменился, внезапные всплески эмоций сошли на нет. Иногда бывает хорошо побеситься.       Узи ведь ничего плохого не сделала. Она просто развлекалась, а он, поддавшись эмоциям от нахлынувших воспоминаний, начал лезть с колкими высказываниями и гнать спать. После их ссоры прошло уже полтора часа, за это время он успел остыть и обдумать всё как следует.       — Что она хоть рисовала? — Вдруг заинтересовался он. Перед глазами всплыл кадр, где покрасневшая Узи стоит напротив портрета какого-то парня, который радостно улыбался. — Господи, неужели это началось? Почему? — Тихо взвыл он, желая, чтобы это не было правдой. На его памяти Узи никогда не интересовалась чем-то подобным и не давала повода думать, что ей кто-то понравился. — Почему тебе вдруг стало это интересно, Узи?       Хан, вздохнув, поднялся со стула и направился в комнату дочери. Иногда странно осозновать, что это уже не девятилетняя девочка.       Обычно они никогда не извинялись перед друг другом и было неловко стучать в дверь наверняка обиженного подростка. Тишина. В голове всплыла мысль, что она уже спит, он постучался ещё раз и открыл дверь. В комнате выключен свет, шторы, как обычно, плотно зановешены, мужчина открыл дверь шире, впуская свет из коридора в эту "обитель тьмы". Узи там не было.       — Узи? — Позвал он её. Ответа не последовало. Хан обошёл всю квартиру, но подростка нигде не было, на крючке у двери висела серая куртка, внизу валялись её берцы, в том же положении, в каком она их и оставила после школы. А вот кроссовок не было в тумбе. Тишина стала давить на уши, а он остался один. Кулак сразу впечатался в стену.       — Неугомонная девка! Ты издеваешь надо мной! Он достал телефон и набрал её номер, но мелодия раздалась из комнаты фиолетовой бестии. — Сволочь! — Хотелось прямо сейчас ударить её, да по-сильней, так, что бы мозги на место встали. — Специально оставила, сука. — Наверняка сразу после ссоры и сбежала. И главное так незаметно ушла.             Прошло полтора часа, а Узи так и не появилась. Было уже три часа ночи, обычно она и приходила, это заставило волнение закрасться в глубине души маленькой колючкой.       Спустя пол часа Хан не выдержал и быстро пошёл к входной двери, собрался идти искать бунтарку, он надел ботинки и схватил свою куртку.

***

      С трудом перебирая ногами по лестнице и иногда спотыкаясь, Узи думала, догадался ли отец о побеге. Если да, то на сколько увеличится срок её наказания? Неделя? Или две? Хотя, что уж там, месяц, ещё и сигареты отнимет, прекрасно. Кстати о них.. чёрт. Они в куртке, куртка дома, отец точно догадался и наверняка уже выкинул их. Идея спрятать обломалась, так и не попытав счастья. С каждой ступенькой из колена текла новая струйка масла, пачкая разодранные ноги. Носки, раньше бывшие белыми, окрасились в чёрный и неприятно окутывали ноги мокрым холодом. Но сейчас не до этого, сейчас - упасть в остывшую, холодную кровать. Как раз сейчас будет пролёт на её этаж. Ноги уже не держат, она споткнулась и упала на колени, короткий вскрик раздался по подъезду. Сухой бетон больно резал рану, тут же окрасившую ступень жидкой субстанцией. Узи прикусила губу, позабыв о том, что она разбита. На языке остался холодный сухой привкус, становящийся горьче. Девушка сплюнула масло и вытерла тыльной стороной ладони подбородок.       Дверь перед ней быстро открылась, на ступеньках, ведущих дальше вверх, показался свет, а за ним и высокий силуэт. Узи остановилась, не поднимая головы. Не хотелось продолжения. Ей так не хочется криков на гудящую голову.

Вот она дура! Сама же добивалась этого! Бедная она, несчастная! Убивает все труды из-за своей эгостической натуры, а отвечать не хочет! Какая мерзость..

Тишину разбавил глубокий разочарованный вздох, говорящий все первые негативные мысли от её появления за раз. Младшая смогла по тени заметить, как его пчели опустились во время вздоха, и повела своим, этим жестом отвечая, что ей нечего сказать. Узи подняла взгляд на мужчину, стоящего перед ней, открывая взор на ожидающее его слов и реакции лицо.       Хан замер. Узи сейчас стоит на лестнице, держась за перила, её губа разбита, сама она смотрит на него выжидающими глазами, в которых отражается страх, разочарование и грусть. Он положил руку на затылок, пытаясь понять суть ситуации. Подросток немного опустил взгляд, кажется, в нём раскаяние в содеяном.       До жути знакомая ситуация. Чувство, схожее с дежавю, забралось под металлическую кожу бурлящим потоком масла в трубках. Нори так же на него смотрела восемнадцать лет назад, когда пришла домой с царапинами и маленькими трещинами. Не редко она приходила поздно ночью и почти всегда с увечьями. С подругами она немного выпивала, после чего теряла осторожность, могла упасть или врезаться во что-нибудь.       А сейчас перед ним вместо жены - дочь в точно таком же состоянии. На кончике языка ядом образовывалась боль. Она стекала дальше по горлу, растекаясь по всему телу, прокладывая свой путь к микросхемам мозга и прямиком к механическому сердцу. За что вообще ему всё это? Где и что он сделал не так? Всё происходящее казалось каким-то наказанием. За проступок, который Хан не ощущает в полной мере, от чего и не знает, за что всё это. Или, быть может, он совершил какую-то ошибку, которая казалась ему верным выходом? Мысли лавиной обрушились на взрослого мужчину, они окружали со всех сторон, также как и проблемы. Куда бежать? Что делать? Хан был потерян и совсем не знал, что делать. Да вот только все его действия из раза в раз повторяются, а потому и выливается всё в тот же поток разногласий. Что будет, если река сожалений, обид, ссор и боли полностью выйдет из берегов? К чему приведет? Рабочему было страшно об этом думать, но он не мог оставаться. Ему хотелось защитить свою дочь, также как Нори когда-то. Способы одни и те же, идёт всё по той же дороге. Закончится ли всё это тем же, или дорога резко свернёт? Узи только сейчас заметила в его руке куртку, неужто он собирался идти искать её? — Я не верю.. — подумала она, чувствуя наступающую волну вины. Хан продолжал смотреть на дочь, гадая, сколько это будет продолжаться. Тишина давила на мозг, а молчание затянулось.       — Где ты была? — Вопрос прозвучал со злостью, которую мужчина старался подавить. Ему хотелось накричать на Узи, но чувствовал, что ни к чему хорошему это не приведёт, а только усугубит ситуацию. Он не получил толкового ответа.       — Не твоё дело.. — Тихо сказала она, отводя взгляд в сторону.       — Прекращай! — Он не смог это терпеть, как думал. — Опять ты за своё. Твой арест даже не закончился, а ты уже свалила куда-то! Я думал, может, ты в первый же день после, а нет, ещё раньше! Специально мне на нервы действуешь?! — Лестничная клетка не долгим эхом била в голову, от чего младшая поморщилась. Вот бы он замолчал, но это уже предрешено, это нельзя изменить. Так ей и нужно. Заслужила. — Почему молчишь? Сказать нечего? — Как она достала, приходит в открытую и ничего не отвечает. Даже непривычно. Обычно она сразу начинает кричать, даже не давая ему закончить, а сейчас такая тихая реакция. Может что-то произошло, пока она была одна? Злость приутихла, он еще раз глубоко вздохнул.       — Ну и чего ты встала? Заходи давай. — Он кинул куртку на крючок и собирался пройти вглубь квартиры, но вид Узи вынудил его задержаться. Она крепко держалась за перило, операясь на него. Когда она встала пролёт, Хану открылась малоприятная картина. Ноги дочери в "кровь", особенно разодранные, подкашивающиеся колени. Одежда тоже грязная и в некоторых местах порваная, а на лице не только разбитая губа, но и треснувший дисплей, измазаный маслом. Одним словом, выглядела она "паршиво", и это ещё мягко говоря. Весь измученный вид не вселял в Хана какой-либо хорошей мысли. Конечно, кто захочет увидеть своего ребенка в таком побитом состоянии? Особенно тогда, когда он - единственный близкий человек, который остался в жизни. Здесь каждый сразу же начинал бы перебирать самые неблагоприятные случаи, из-за которых могли появиться такие последствия. На время Хан просто прожигал взглядом свою дочь, рассматривая каждый из ушибов и других ран, в каком-то смысле оценивая их состояние по шкале от 1 до 10. Не задумываясь, он бы поставил твердую девятку, но сейчас не место глупым высказываниям. Через несколько секунд глупой гляделки Хан будто с цепи сорвался и рванул в сторону Узи.       — Господи! Что с тобой произошло?! — Он подбежал к фиолетоволосой и взял за плечи, не только тчательнее осматривая её, но и боясь, что она сейчас упадёт. От давления она зашипела, стараясь меньше шевелиться. Узи не смотрела ему в глаза, стыдясь себя. Одна часть неё хотела оттолкнуть его и уйти, другая же наоборот, обнять и не отпускать. Ей было противно от самой себя. Она списала бы всё на гармоны, но было трудно поверить, что всё на столько бурно выражается. Хан сразу завёл младшую в дом и посадил на диван, а сам пошёл за бинтами с перекисью. Где была его дочь и что она делала, он мог только гадать. В голову приходили мысли всё ужасней и ужасней.       — Она подралась с кем-то? — Размышлял мужчина осматривая её с головы до ног. — Или на неё напали? А может связалась с плохой компанией? — Вообще не хотелось думать об этом. Было страшно представить, что могло произойти. Сейчас она явно не в состоянии отвечать на его вопросы, поэтому с трудом он решил оставить их на завтра.       Хан прекращает наматывать бинт и разрезает белую ткань, завязывая узел на ноге подростка, слыша тихое шипение, как и в случае с первым коленом. Узи убрала ноги с его колен, свесив на пол. Она быстро ушла в размышления, стараясь не находиться в гнетущей атмосфере. Слабость в теле от потери масла делала своё. — Могла быть аккуратнее? А вот если бы слушалась, то ничего этого бы не было. — Сказать, что он не раздражён, ничего не сказать. Пусть он и решил распросить Узи завтра, но не отчитывать он не мог. Беспокойство за неё и то, что она никогда не слушается не давало успокоиться. Хан положил руку на спинку дивана, повернувшись к фиолетовоглазой. Слишком большой повод, он бы хотел накричать на неё, ведь в груди опять стало нагреваться это густое чувство злости и обиды. — Сколько раз я должен повторять, чтобы до тебя дошло?       — Вдруг, она сама это сделала? — При этой мысли он с беспокойством посмотрел на дочь, уставившуюся в пол стеклянным взглядом. Выглядела она так, словно находится в своём личном мирке и в данный момент ничего не соображает. Вообще не двигается, за исключением слегка покачивающейся головы. Она пьяная? Или вообще под веществами?.. Чёрт знает, что может придти в эту головушку. В эту бесячую, родную головушку.       — Солнце моё.. что же ты делаешь?.. — Он нежно обнял её за хрупкие плечи, положив голову на макушку дочери. Какая же она маленькая, совсем миниатюрная.. Кажется, сожмёшь чуть сильнее и она сломается. Он начал гладить её плечо большим пальцем, раздумывая о случившемся.       Узи спокойно умещается в его объятьях, она ему ниже плеча, такая худенькая и крошечная. Он даже не замечал, что она такая маленькая. Да и не обнимались они почти никогда.       Сейчас прикосновения папы ощущались мягко и с заботой, боли не было, а если и была, то она её не заметила. Слёзы скопились полупрозрачной пеленой на фиолетовых глазах и скользнули к краю дисплея, продолжая свой путь в виде масла. Она хотела почувствовать, какого плакать, как человек, ощутить эту влагу на щеках, на краях губ. Теперь и представлять не нужно. Девочка уткнулась лицом ему в грудь пачкая синюю кофту, которую сжали руки, ища спасения. Она не говорила ни слова, издавая только всхлипы.

***

      Сейчас оба находились в комнате младшей. Хан сидел на кровати дочери, держа её за руку. Он наблюдал за тем, как она рассматривает другую, поднятую вверх, руку, как будто она что-то из другого мира. Если она и вправду что-то приняла, то это не удивительно. Он как раз недавно слышал на родительском собрании, что кто-то из учеников употребляет запрещённые вещества. Ещё он заметил в классе парня, который уже без сомнений был наркоманом. Наверное, на него и жаловались. Может, Узи с ним и связалась, такой же странный, как и дочь Хана. Так, с этим он разберётся завтра. Всё потом.       Он обратил внимание на то, что Узи стала сильнее сжимать его руку. Её ладонь была куда меньше его. В детстве девочка еле хваталась за его пальцы, её руку можно было спрятать в своих. Но сейчас она выросла и уже не ребёнок, которому всё интересно и играется со всем, до чего дотянется, а подросток, молчащий о своей жизни и желающий чего-то манящего, что обязательно сделает ему хуже. Хан вспомнил, как маленькая Узи вертела его руку, клала её на голову, сравнивала их размеры и даже пыталась повиснуть на ней, от этого воспоминания он улыбнулся. Врядли фиолетоволосая помнит это. Она растёт и взрослеет. Это не избежно.       Сейчас Хан жалеет, что так мало времени уделял дочери, жалеет, что она не доверяет ему на столько, чтобы рассказать, что у неё происходит, и понимает, что мог этого избежать. Точнее, надеется, что этого можно было избежать. Поэтому он лениво качает рукой, сжимающую ладонь Узи, привлекая её внимание, пытается развеселить, изображая армрестлинг. Девочка издаёт смешок и принимает игру, стараясь прижать руку отца к кровати. Хан улыбается сильнее и поддаётся, позволяя забрать победу. Узи ехидно улыбается, как бы в шутку ликуя. Утром они опять не смогут высказать всё друг другу. Дорман смотрит на свою руку, наблюдая за мерцающими проблесками.       Масло ещё сочится из садин. Для полусонной Узи оно – ночное звёздное небо. Забавно, но больно.

Система отключилась из-за переутомления и глаза закрылись.

      Хан заметил как глаза Узи погасли, сменившись на фразу, обозначающую её сон. Её голова склонилась в бок и чёлка упала на лицо. Его лицо украсила слабая грустная улыбка и он понянулся к фиолетовым волосам, убирая их за ухо.       — Спокойной ночи, дочь. — Дорман погладил плечо Узи, стараясь не нажимать на ссадины слишком сильно, и, встав с кровати, вышел из комнаты и закрыл дверь.       Как бы Хан хотел узнать, в чём причина ночных прогулок его дочери. Будь это просто желание пройтись, она бы не получала такие раны. Может, она ушла к какому-то парню и это он сделал, а она не сознаётся? Вполне логично. Но что такого надо было сделать, чтоб так искалечить дрона? Да и Узи бы дала отпор.       Утром он отвезёт её в больницу, денёк пропустит школу, ничего, потом уже всыпет ей по первое число.       Хан взял телефон и написал Райли, что Узи будет отсутствовать минимум день. Мало ли скажут посидеть дома ещё какое-то время.       — Надо будет спросить от чего можно так разбить колени. — Вслух напомнил себе мужчина, садясь на кровать.

Измученый взгляд сверлил белый потолок, нервы не давали уснуть, настроение было ужасное. Хан хотел поговорить с его любимой Нори ещё хоть один раз. Хотя бы пару слов сказать друг другу. Это одиночество ужасно, на двухместной кровати было тесно одному, в пустой квартире слишком громко, на убранном столе слишком грязно. Плохо. Плохо без ощущения чужого, но родного тела рядом, без её голоса и без её "творческого" беспорядка. Он не справляется и он это знает, от этого ещё хуже.

— Почему с подростками так сложно?