You Suck at Love

Месяц перед последним экзаменом выдался обманчиво тихим. Он был настолько рутинным, что угрожал усыпить Ируку ложным чувством безопасности, но его обещание Какаши оставаться бдительным всегда поджидало в глубине его сознания, возвращая в реальность. Если отбросить бдительность, в течение месяца деревня чувствовалась большой и одинокой. Анко активно участвовала в любых мерах безопасности деревни, которые были приняты после испытания Саске в Лесу Смерти (и Ирука знал, что информацию лучше узнавать у неё), Какаши с Саске были за пределами деревни, а Наруто тренировался с Джирайей. Учитывая все обстоятельства, знания, которые давал им Ирука в Академии, были настолько похожи на совершенно ненужные пустяки, что ему хотелось кричать от разочарования. Этого оказалось почти достаточно, чтобы заставить его пожалеть, что он никогда не говорил с Какаши о Саске. В конце концов, обладать лишь частью информации без полной картины было намного хуже, чем не знать совершенно ничего. Он пытался убедить себя, что самое важное, что он может сделать — это продолжать вести себя нормально, потому что поведение на грани нервозности заставит его учеников волноваться, а взволнованные дети делу не помогут. По мере приближения дня экзамена беспокойство Ируки только росло. Несмотря на то, что у Ируки не было никакой дополнительной информации, он сделал свои собственные выводы по поводу этой неразберихи. Если Саске был целью на прошлом экзамене, имело смысл только предположить, что кто бы это ни был, он может предпринять новую попытку. Более того, существовала вероятность, что они попытаются напасть на него в то время, как деревня сама предоставит им возможность встретиться с Саске в смертельном поединке. Честно говоря, часть Ируки задавалась вопросом, почему Хокаге вообще позволил Саске продолжать участие в экзамене. Но сейчас он ничего не мог с этим поделать, Ирука потратил своё время, пытаясь заставить Совет заботиться о детях. Когда наступил день экзамена, Ирука был весь на нервах. На занятиях он изо всех сил старался вести себя, как обычно, но был в опасной близости от того, чтобы назвать это безнадёжным делом. Все его ученики практически на стены лезли от восторга, а мысли Ируки больше были заняты нарастающим беспокойством за Наруто и Саске, чем преподаванием. День, казалось, тянулся невероятно медленно, а желудок неприятно скручивало спазмами от каждого отдалённого рёва толпы, которые он слышал через открытое окно класса. Ему просто было необходимо, чтобы этот день закончился, но каждое мгновение без каких-либо происшествий только усиливало чувство надвигающейся катастрофы, которое не покидало сознания Ируки. Когда взрыв сотряс его класс, все отвлекающие мысли вылетели из головы. Этот взрыв был слишком сильным, чтобы раздаваться с арены и, кроме того, он звучал так, будто доносился с противоположной стороны. А если он исходил со стороны внешних стен деревни, это означало… — Так, все, послушайте меня, — Ирука встал из-за своего стола, и его ученики немедленно замолчали. Ирука тяжело сглотнул, звуки боя начали доноситься через окно. — Ребята, вы помните наши учения по технике безопасности, верно? — ученики кивнули с нехарактерной для них в обычное время серьёзностью. — Ладно. Хорошо. Всем сохранять спокойствие, держитесь рядом. Строимся и идём вперёд, я буду прямо за вами. Ирука повёл учеников в убежище вместе с другими учителями и чуть не столкнулся с Конохамару, когда тот замер, как вкопанный, на краю Скалы Хокаге. Он проследил за взглядом мальчика, и его глаза распахнулись шире, когда он увидел трещину на лице Третьего. Ирука тяжело сглотнул, опустив взгляд, и увидел, что глаза Конохамару наполнились слезами. Ирука вовсе не был суеверным. Он мало верил в сверхъестественное. Но даже он должен был признать, что это было похоже на предзнаменование. — Она появилась от взрывов, — пробормотал он, успокаивающе похлопав Конохамару по плечу. — Давай, нам нужно идти. Как только он с остальными учителями и всеми учениками добрались до убежища, Ирука почувствовал сильную тревогу, угрожающую поглотить его с головой. Он чувствовал себя таким бесполезным, прячась вместе со студентами, пока его товарищи-шиноби сражались снаружи прямо в этот момент. В их деревню вторглись! Ирука должен сражаться! Чем дольше он оставался внутри, и чем ближе становились звуки битвы, Ирука не мог не вспоминать о последнем случае, когда он прятался здесь. Он тяжело сглотнул, пытаясь отогнать воспоминания о том, как прятался в углу тёмного зала убежища, слыша раздающиеся снаружи звуки бушующего сражения, а после получил известия о том, что подразделение, в котором служили его родители, было уничтожено… Ирука быстро помотал головой из стороны в сторону, отбрасывая эти мысли. Ему нужно было оставаться на месте, быть начеку, потому что дети рассчитывали на его защиту. Битва продолжалась несколько часов, и к концу Ирука практически трясся от испытываемого стресса и беспокойства. Звуки сражения стихли, но они всё ещё ждали отмашки от одного из АНБУ, прежде чем выйти. Ожидание в полнейшей тишине действовало на нервы, прямо как в воспоминаниях Ируки. Он прислонился к стене, делая глубокие и размеренные вдохи. Он сможет это сделать. Худшее уже было позади. К тому времени, как АНБУ пришёл сообщить им, что деревня в безопасности, Ирука был истощён физически и эмоционально больше, чем за уже очень долгое время. Кровь застыла у него в жилах, когда АНБУ обошёл учителей, чтобы подойти прямо к нему, потянув за локоть в укромный угол. — Что-то не так? Разве мы не в безопасности? — спросил Ирука приглушённым тоном, а его рука рефлекторно дёрнулась к сумке с кунаями. — Нет, мы в безопасности. Вы можете быть спокойны. Ирука глубоко вздохнул с облегчением, а его плечи наконец расслабились. — Спасибо. — Но, Умино-сэнсей… Вы ведь учитель Сарутоби Конохамару, верно? Брови Ируки сошлись на переносице. — Я… да, верно. Почему ты спрашиваешь? — Умино-сэнсей… мы подумали, что лучше ему узнать это сразу. Третий… — Нет, — перебил Ирука, а его лицо побледнело. — Нет, он не… — Он мёртв, Умино-сэнсей, — и, хотя Ирука не мог видеть его лица, в приглушённом голосе АНБУ слышалась глубокая скорбь. — Все мы понесли ужасную огромную потерю. Думаю, будет лучше сказать ему об этом как можно мягче. — Пожалуйста, — выдавил Ирука, тяжело сглотнул и собравшись с духом. — Прошу, позволь мне быть рядом, когда ты это сделаешь. Ирука мог с уверенностью сказать, что АНБУ испытал облегчение. И он не мог винить его, успокоение убитых горем в обучение АНБУ точно не входило. — Я был бы Вам очень признателен. Спасибо.

***

Поминальная служба по Сарутоби Хирузену и другим павшим шиноби была мрачной и красивой, но Ирука не мог сосредоточиться ни на чём из этого. Его разум был переполнен воспоминаниями о том, как он заставил ребёнка пройти через то же, что преследовало его самого в кошмарах с десяти лет, сказав ему, запертому в тёмном убежище несколько часов, что кто-то, кого он любил, погиб, и теперь он остался один. Сначала Конохамару не поверил АНБУ, качая головой и настаивая на том, что он, вероятно, ошибается. Ирука опустился перед ним на колени, ничего не сказав, и просто притянул его в объятия, на которые слишком потрясённый Конохамару не мог ответить. Горе сломило его, и он стоял возле Ируки, цепляясь за его жилет и рыдая на плече. В итоге Ирука вынес его из убежища, держа на руках, пока не прибыл Эбису, чтобы отвести его домой. Даже на церемонии Конохомару безмолвно прижался к Ируке, встав позади, пока Ирука сдерживался, чтобы не заплакать. После церемонии, когда Конохомару спросил, почему люди жертвуют собой ради других, Ирука изо всех сил пытался найти ответ. В глубине души он чувствовал себя так же, как в десять лет — что жертвовать своей жизнью ради других было немного эгоистично. В конце концов, это означало, что им не придётся жить без человека, о котором они так заботились. И хотя теперь Ирука был старше, в его жизни были люди, за которых он без колебаний отдал бы жизнь, он просто не мог не цепляться за ту незрелую часть себя, которая возмущалась тем фактом, что люди всё ещё умирают за других. Он смотрел вслед уходящим Наруто и Конохамару, а печаль сдавила его желудок стальными тисками. Он не мог пойти домой, он не сможет оставаться в здравом уме, если останется один в своём доме. Друзья пригласили его в бар, чтобы выпить в память о погибших, на что Ирука сразу же ответил отказом. Мысль о том, чтобы попытаться сохранить бодрость духа после событий последних нескольких дней, вызывала у него тошноту. Он восхищался тем, что они пытались, но он не мог в этом участвовать. Ему нужно было смириться и оплакать Третьего, прежде чем он сможет с нежностью оглядываться на воспоминания о погибших. Вскоре Ирука оказался сидящим, притянув колени к груди, на ветке одного из самых высоких деревьев, с которых открывался вид на Скалу Хокаге. Он прислонился головой к стволу дерева, глядя на вырезанное лицо Третьего, погружённый в собственные мысли до самого конца дня. Он был настолько опечален, что даже не вздрогнул, почувствовав, что возле него появился ещё кто-то, но не отрывал взгляда от лица Сарутоби Хирузена. — Ирука. Он слегка пошевелился, когда Какаши заговорил, поняв теперь, что плакал. Ирука вытер мокрые щёки и покрасневший нос рукавом. — Что? Чего ты хочешь? Несколько секунд Какаши молчал, проследив за взглядом Ируки на Скалу Хокаге, прежде чем ответить. — Просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке, я знаю, что вы с Третьим были близки, — сказал он, снова глядя на него сверху вниз. — Я… я слышал, что ты сегодня сказал Конохамару. Это было отлично сказано. Ирука молчал, обхватив колени плотнее и громко шмыгая носом. — Это был огромный удар. Но у нас всё будет в порядке. Наверное. Ирука фыркнул, вскинув руку и порывисто вытирая глаза. — Тебе когда-нибудь говорили, что совершенно не умеешь утешать людей? — пробормотал он, прилагая всевозможные усилия, чтобы голос не сорвался. Какаши пожал плечами. — Признаю, это не самая сильная моя сторона. — Верно, я забыл, что убийства — это всё, в чём ты хорош. — Ауч, — ответить Какаши, тон его голоса всё ещё был лёгким, но Ирука не мог сказать, задел ли его за живое. — Я знаю, что ты лучше разбираешься в таких вещах, но я… — И в этом всё дело, верно? — перебил его Ирука, повернувшись наконец лицом к Какаши. — Я разбираюсь с последствиями. Люди вроде тебя просто развязывают войны, убивают политиков, порождают хаос… а люди вроде меня — это те, кто остаётся сиротами, объясняя испуганным детям, которые просто хотят знать, будут ли они снова находиться в безопасности, знать, почему их мама, папа, братья и сёстры мертвы или искалечены. Тебе никогда не приходилось смотреть в лицо ребёнку и объяснять, что его мама убита, что это была та самая тактика, лекцию о которой я читал на прошлой неделе, и что именно это причина их сильной боли. — Ирука… — Я всё знаю! — Ирука повысил голос, когда он поднялся на ноги, полностью разворачиваясь лицом к Какаши. — Анко рассказала мне всю историю. Об Орочимару, о печати — той самой Проклятой печати, которую он поставил ей, ты всё знал, ты знал, что с ним случилось, и всё равно позволил ему сражаться! Ты использовал ребёнка, как шахматную фигуру — как приманку для Орочимару, и всё закончилось тем, что Хокаге был убит. — Если ты знаешь о Проклятой печати, тогда ты знаешь и о том, что я запечатал её? — заговорил Какаши громче, перекрывая крики Ируки. — В тот день, после происшествия в Лесу Смерти. Я забрал Саске, увёл его глубоко под землю, под Подразделение Пыток и Допросов. Ирука, в тот день я столкнулся с Орочимару. — Что? — Ирука побледнел, распахнув глаза. — Ты… — Это произошло сразу после того, как я запечатал печать. Вот почему я был в ужасе. Ты был прав. — Но как ты… — Я был готов умереть. Поставить на кон свою жизнь. Мы не сражались, — Какаши сделал паузу, и Ирука заметил, что его рука слегка дрожит. — Но он подтвердил, что охотится за Саске. Из-за его глаз. Вот почему я забрал его. Я хотел, чтобы он стал достаточно сильным, чтобы самому защитить себя. — Но экзамен, — запротестовал Ирука. — Очевидно, что Орочимару использовал эту возможность, чтобы сблизиться с ним, но не более. Как можно было позволить Саске участвовать в экзамене? — Это был не мой выбор, — твёрдо сказал Какаши. — Разрешать ли ему участвовать, решал Третий, а проигрывать или же нет, уже должен был решать Саске. — Но ты должен был понимать, — прорычал Ирука. — Ты должен был знать, что риск слишком велик, ты мог бы бороться усерднее, чтобы защитить его! — Задумайся на секунду! — рявкнул уже Какаши, хватая его за плечи и удерживая в неподвижности. — Ты не хуже меня знаешь, с каким успехом такие споры проходят в нашей деревне. Если бы я настаивал, они просто попросили бы кого-нибудь другого заняться его тренировками. Я знал, что могу дать ему преимущество, чтобы обезопасить себя. — А как насчёт остальных? — рявкнул в ответ Ирука, оттолкнув чужие руки, когда слёзы снова застлали его глаза. — Все остальные были в безопасности? Был ли Хаяте в безопасности? А Третий? — Они понимали риски… — К чёрту эти риски! — теперь Ирука кричал, а слёзы горя, гнева и разочарования текли по его щекам. — Мы знали, что Орочимару был здесь, в деревне, мы знали, чего он хотел, и просто вручили ему это прямо в руки! — Отстранение Саске от экзамена в лучшем случае просто задержало бы его ненадолго, сэнсей, ты же знаешь… — О, я и правда знаю! А ещё я знаю, что задержка в его плане дала бы нам ценное время для выработки стратегии! Мы знали, что он здесь, знали, что ему нужно! С этими знаниями и необходимым количеством времени мы могли бы добиться большего, мы могли бы одержать верх, и, возможно, он бы не… Голос Ируки дрогнул, он запнулся на собственных словах, быстро отвернувшись от Какаши, и подавил рвущиеся наружу рыдания. Какаши за его спиной тяжело вздохнул. — Ну же, Ирука, — голос Какаши был низким и нежным. — Я понимаю… я знаю, на что это похоже. Ты так много потерял, и… я знаю, чувствовать гнев легче, чем горе. — Ты меня не знаешь, — прорычал Ирука, сердито вытирая слёзы. — Ты не знаешь, что я чувствую, так что перестань притворяться, будто знаешь. Какаши молчал несколько долгих секунд, пока Ирука отказывался смотреть на него. Эмоции переполняли его, он просто не мог сломаться перед Какаши. Того, что он заплакал перед ним, уже было достаточно. — Ирука… — Иди к чёрту, Какаши, — прорычал Ирука. — Оставь меня в покое. Позади раздался вздох Какаши, и это было последним, что он услышал, прежде чем почувствовал порыв ветра за спиной, который означал, что Какаши ушёл. По щекам Ируки скатилось ещё несколько слезинок, после чего он снова присел на ветвь дерева, прижав колени к груди. Последнее, в чём он нуждался прямо сейчас — Какаши, пытающийся оправдать безрассудные действия, которые подвергали детей опасности после стольких разрушений. Весь день он держал себя в руках, чтобы выглядеть уверенно перед всеми своими учениками, но Ирука был уже на пределе своих возможностей. Он уткнулся лицом в колени, а его плечи затряслись, когда он позволил рыданиям вырваться наружу. Ирука не знал, сколько времени провёл там, пока не выплакал все слёзы, нос был заложен, а сам он был совершенно измотан. Он медленно побрёл домой, уже будучи внутри, задержавшись в ванной, когда поймал своё отражение в зеркале. Вполне возможно, что выглядел он хуже, чем чувствовал себя. Его глаза были красными, веки — опухшими, нос порозовел от постоянного трения, на щеках блестели следы от слёз, а волосы были растрёпаны. Ирука не смог удержаться от слабого смешка, снисходительно покачав головой. — Возьми себя в руки, Умино, — пробормотал он себе под нос, тихо вздыхая и плеснув в лицо прохладной водой. Ожидалось, что уже завтра жизнь вернётся в нормальное русло, возобновятся восстановительные работы, тренировки и занятия в Академии. Завтра утром первым делом ему нужно будет снова сделать решительное лицо, и Ирука не был уверен, что готов. Он знал, что это была именно та жизнь, которую он выбрал сам, и потери были неизбежны. Как оказалось, на самом деле Ирука не стал лучше справляться с потерями с тех пор, как ему исполнилось десять. Он всё ещё злился, всё ещё чувствовал себя одиноким и беспомощным. Когда он был моложе, то думал, что став старше и сильнее, он будет знать, как справиться с этим. В то время ему казалось, что у взрослых были ответы на все вопросы. Но теперь он понял, что всё, чем отличались взрослые от детей — это то, что они привыкали и становились нечувствительными к смертям. Ирука надеялся, что до этого никогда не дойдёт. Это было ужасно и чертовски больно, но, по крайней мере, он мог сказать, что его человечность всё ещё при нём.