Несколько слов о любви

Следовать своей мечте никогда не было просто — но для того ли Сяо Синчэнь решился спуститься с горы, чтобы опустить руки при первой же неудаче? Он был слишком уперт — от того и старания, которые прикладывал, были поистине потрясающе; и результаты не могли разочаровать. Ведомый юношеским максимализмом, он не останавливался ни перед чем. Талантливый и чистый, обученный самой бессмертной, разве же для него было так сложно создать Орден по своим заветам? Да, ничего не было легко: и собрать на то средства, и набрать учеников, начать их обучать, и сделать достояние секты, которое могло бы помочь ей встать вровень с остальными — не обязательно великими четырьмя кланами, но и на отшибе. Из ничего — так, чтобы внушить уважение и трепет. Репутация ученика Баошань Саньжэнь делала свое дело — зачастую под сень лишь образовывающегося клана ступали многие. Были и алчущие до могущества, и желающие принести мир людям. Синчэнь лишь улыбался, прикладывая больше усилий для того, чтобы развить свое дело. Он был молод — откровенно юн. Возможно, и вовсе не тот, кто смог бы справиться с задачами, которые брал на себя — но на его стороне была чужая мудрость, что он впитывал внимательно. Заклинатель понимает — он... вовсе ничто без своей наставницы и ее знаний. Разве плохо то, что он желает сделать людей хоть чуточку сильнее, чтобы они могли противостоять нечисти? Не обязательно обучать всех заклинательскому мастерству — откровенно, может хватить и то, что обычные жители будут знать основные повадки тварей. Хорошо и то, что при клане был приют. Мягкое, сердобольное сердце яркой луны и ласкового ветерка не могло остаться равнодушным; как не мог он обречь на страдание детей. Едва ли бы сам он дожил до этих лет, если бы не великая удача, милость его наставницы — возвращать то добро, что он получил, миру, даос считал своим долгом. Сяо Синчэнь был молод — и отчаян в своих стремлениях. Это ли стало его роковой ошибкой? Молодость ли его подвела, неопытность ли, стремление ли в крайность, пусть он и желал то смягчать? Сердце ли его трепетное виной — тому, что волнение, томительное и изматывающее обхватывает его. Заклинатель не задумывался о семье — никогда особо и не желал ее, пусть и знал, что со временем найдет себе спутницу или спутника. Но не так. Не так рано, не так пронзительно, не так... неправильно. Потому что даос должен держать себя и свои чувства под контролем — они не должны вспыхивать ярко, безудержно, срываясь с губ и со взглядов — не так очевидно, не так ошеломляюще. Синчэнь не знал любви ранее; того, что она такое — но знал, что тот ураган в его душе вовсе не списать на обычное волнение — и даже не на искажение ци. Это было лишь пара мгновений — без причин, без предпосылок, просто было. Мимолетная встреча, не столь важные слова, даже если и легкая перепалка. Для Сяо Синчэня же словно на голову обрушилось небо. Он почувствовал себя песчинкой — тем незначительным в жернове мироздания, что не способно повлиять ни на что. Казалось, все разрушилось просто для того, чтобы вновь воспрянуть. Чтобы душа его, столь скованная и незрелая впустила в себя мир — начала ощущать его ярко и сильно, задыхаясь от приливов чувств — тех, что невозможно контролировать вовсе. Это не объяснить; он был даосом, он знал о предназначении, о том, что судьбы людей слишком предсказуемы — и одновременно сложны, чтобы понять. Нет единого мнения насчет того, идем ли мы по сценарию или плетем свой — но есть уверенность. Уверенность Сяо Синчэня в том, что этот человек — его; его дыхание — сладкое и тяжелое, что заставляет кусать губы в кровь от осознания. Была ли это влюбленность, любовь? С первого ли взгляда? Нет — однозначно, вовсе не так; о щ у щ е н и е. Сяо Синчэнь понимал — как отчетливо понимал и то, как формировать золоте ядро — что даже если мир захлебнется в катастрофе, единственной связующей нитью будет тот человек. Он будет единственным, что делает его цельным; и он будет тем, кто сможет подарить ему счастье. Сакральное, крамольное знание; вовсе не те мысли, которые он воспитывал в самом себе — но те, что сейчас так же необходимы, как воздух. Это не была любовь — это была нежная, робкая и ласковая н е о б х о д и м о с т ь. И какая же она была мучительная.

***

— Кого я вижу? Неужели это достопочтенный глава Ордена? — Едкий голос; Сюэ Ян вряд мог похвастаться хорошими манерами или воспитанием. Особенно тогда, когда просыпается в неизвестном месте, а суд над ним произошел без его ведома. Просто усыпили, даже не зачитав приговор лишь для того, чтобы без препятствий начать приводить его в исполнение. Чэнмэя следовало казнить — точно так же, как он поступил с пятидесятью людьми клана Чан. Следовало — а очередной барьер из моральных устоев Сяо Синчэня рухнул для его чувств. — Решил замарать свои светлые рученьки кровью презренного преступника, а, глава самого справедливого лицемерия? — Яд; чистая агония слов, что невыносимо режут сердце. Но даос лишь улыбается печально, даже слегка безучастно наблюдая за тем, как плюет на пол Сюэ Ян; пол в его внутренних покоях. Потому что изнывает сама его сущность — столь мучительно претерпевать время вдали. Синчэнь еще не потерял себя окончательно, но как никогда близок к этому — и к тому, чтобы броситься прямо к Чэнмэю, чтобы вытереть кровь с его лица, отодвинуть пряди волос — успокоить. У т е ш и т ь. — Во время принятия решения по поводу твоей судьбы, — голос главы тихий, слегка дрожащий, лишь дрожь эта показывает его волнение; а сам он будто образец спокойствия, — были приняты во внимание все обстоятельства, в том числе и детство. — Месть в Китае священна, как и формализм (Сяо Синчэнь понимал, что оправдывает для самого себя Сюэ Яна, раскопал все про него, но ничего не мог с собой поделать). — Ты остаешься в живых под моим присмотром, во имя исправления, лишенный сил. Надеюсь на твое содействие. — Легкая улыбка скользнула по губам — совсем малая часть тех чувств, что бушуют в нутре заклинателя; и сердце его изнывающее не выдерживает — глава поспешно уходит, чтобы сдержать себя в руках. Сползает за закрытой дверью, опираясь на стену, обхватывая себя за ватные ноги. Сил абсолютно нет — он понимает, что... не сумеет. Не скроет, не сможет выдержать, ведь простой разговор уже заставляет от счастья смеяться — о небеса, он пропал. Целиком и полностью, растворился, нарушая все мыслимые и немыслимые границы, низвергнул себя в ничто, свои идеалы. Но было ли сожаление? Не знал он только о том, что рык гнева за стеной был на самого себя. Что Сюэ Ян сжимал свои пальцы в кулаки, до ссадин в костяшках ударяя по стене. Метался он раненным зверем, не находя себе выхода — от того, что злость и отчаяние наполнили его натуру. Вовсе не от сладкого для него пленения — от равнодушия и презрения, что чудилось в чужом столь притягательном голосе. Если Сяо Синчэнь еще держался, то Сюэ Ян уже давно потерял контроль.

***

Сколько же времени прошло? Заклинатель не считал — не придавал этому значения, поглощенный Сюэ Яном. Он постепенно вытеснял собой почти все, даос мог лишь цепляться за жалкие остатки морального долга и ответственности перед сектой. Нет, он не казался тем правителем, что позабыл государственные дела и поглощен своей новой наложницей; но будь бы он слабее — был бы. Синчэнь тонул в зелени чужих глаз — добровольно вынимал свою душу, отдавая на растерзание; и вовсе не замечал, как эти глаза смотрят на него. Это было странно. Каждый разговор, каждый взгляд, каждое поучение — лишь глава клана мог противостоять преступнику, взбредет тому в голову что-то учудить, лишь глава клана и имел с ним дело. И взаимодействие любое даоса убивало — резко, мучительно, не оставляя даже времени на реакцию. Так, что он отбрасывал свою прежнюю оболочку — просветлялся, утопая в своих чувствах. Бездарно и слабо — хотелось... хотелось так многого. Запереть Сюэ Яна, присвоить его себе, приворожить — он знал несколько способ, исключительно для того, чтобы не поддаться самому. Желания Синчэня не были праведными; они порицались, таились и росли — до невозможных размеров. Разговор — дуэль; пикантная, волнующая. Заклинателю даже казалось, что Сюэ Ян разделяет его желания; но то был лишь его самообман. Утешение для томящейся души, что подобна птице в клетке, которая сидит в ней добровольно. Глава ордена выпотрошил себя, оголил — протяни руку, коснись, ты узнаешь, какие слова сдерживают эти уста, о чем шепчет его душа. Сяо Синчэнь был потерян — понимал это, как и то, что делает нечто непоправимое; но в то же время он был абсолютно счастлив. Потому что не был один, потому что Чэнмэй тянул эту руку, чтобы коснуться. Безрассудно. Безумно. Неподобающе. Возмутительно. И так маняще. Синчэнь отпустил поводы своего контроля. — Я уже так много времени сижу в этой тухлой комнате без всяких развлечений. Недостаточно хорошо себя веду? — Шальной блеск зеленых глаз. Очень трудно не сглотнуть, ощущая ослабляющее тепло в теле. О, Сяо Синчэнь, все твои принципы давно потерялись в реке забвения, испытывать возбуждение к мужчине — нет, к Сюэ Яну — уже так нормально. Чэнмэй проговаривает свои слова неспеша, наблюдая хитро из-под ресниц. Весь подбирается, хотя, кажется, расслаблен — даже не поправляет оголяющий кожу груди воротник ханьфу. Непристойно, даос старается туда не смотреть; а еще жадно ловит каждый чужой выдох, вовсе не чувствуя, как его пожирают. Провоцируют. — Я не могу быть уверенным в твоем поведении. В конце концов ты можешь лишь притворяться. — ” Я не готов тебя так быстро отпустить, не готов делить тебя с кем-то другим; ты мой воздух, я иссушусь без тебя, ведь мне, столь ненавистному, ты предпочтешь другого.“ Сяо Синчэнь стал жаден — непомерно, боязлив, неуверен — а внешне лишь слегка подрагивает, прикрыв глаза. Лишь отголоски внутренних мрачных чувств снаружи — он уже давно не сдерживается. И Сюэ Ян это знает — ликует. Победа за ним. Он, пожалуй, подобрался слишком близко — и к душе за это время, и к телу, за весь этот разговор. — Тогда я хотя бы могу рассчитывать на награду? — Вопрошает. Капризно, словно ребенок, которого нужно уговаривать. Заклинатель улыбается и кивает — щемящая нежность выплескивается из него, он сам — слишком малый сосуд для нее. А еще Синчэнь совершает ошибку — роковую, хотя, казалось, куда уж больше — потому что накрывает своими губами чужие. Уверенно — словно имеет на то право. Обхватывает чужую нижнюю губу, чтобы ласково смять — лишь для того, чтобы его прижали с рычанием к себе. Ян голоден — он не целует, он пьет Сяо Синчэня; напористый язык проходится по чужим губам, сцепляется с чужим. Словно в схватке — а руки мнут чужое тело, опрокидывает на письменный стол — к гулю всю эту каллиграфию. Даос распахивает свои глаза — и льнет, льнет бесконечно, обхватывая за шею. Слиться в единое тело, оставить свой след на чужом теле — они желают. Путаются в языках, руках и стонах — ах, важно ли, кто прикусил губу? Совсем не имеет значения, кто первым разорвал чужие одежды — лишь этот голод в глазах, что сдерживался слишком долго, имеет значение. Лишь их соединение — не имеет значения, где и как. Потому что Сюэ Ян долго ждал — а Сяо Синчэнь изнемогал. Все сдерживаемое выплескивается — щедро, словно бы отрываясь; сорвало плотину, голову. Даос надеялся — чаял, что смелость захлестнет его когда-то; от того и слегка румянится, когда верткие руки Чэнмэя находят в многочисленных карманах склянку со смазкой; темный заклинатель мог бы поглумиться, но лишь смотрит — так, будто понимает. Словно Сяо Синчэнь весь его мир — и сам Синчэнь даже не сомневается в том, что его взгляд таков тоже. А-Ян, милый а-Ян, жаждущий так же сильно, как и он; нетерпелив, даже, возможно, небрежен. Их обоих сжирает страсть — та, что накалялась меж ними так долго. Есть ли дело до нежности сейчас, когда хочется всего и сразу? Заклинатель лишь ерзает — подставляется под чужие пальцы, подрагивающие и сильные, что раздвигают его изнутри. Губы мужчины оставляют свои метки — Чэнмэй его, поцелуи ему лишь от него. Синчэнь говорит о том, чужой шепот ему вторит — а тело изнемогает. Ему недостаточно одних лишь этих пальцев, нужно больше — он х о ч е т принадлежать Сюэ Яну. Возможно, даже говорит о том вслух — лишь смех в ответ слышит, пока вторгаются внутрь уже пальца три. Торопливо подготавливают к внушающим размерам, заклинатель лишь ноги сильнее разводит, пока цепляется за чужие волосы. Ян вторгается внутрь резко. Не принимая возражений. Без путей к отступлению. Даже болезненно — но что значит эта боль?! Ведь душу переполняет восторг, ликование — и энергия выливается рекой. Это вовсе не парное совершенствование, ведь плоть чужая так безудержно вонзается в тело, словно бы желая отпечататься изнутри. Ноет сладко, желанно — они оба не обращают внимание на окружение, на жесткий стол, жалобно скрипящие его ножки; потому что происходит нечто гораздо важнее. Нужнее. Синчэнь задыхается от ощущений — что души, что тела. Отдается всем, что у него есть — и ловит чужие чувства в зеленых глазах. Сюэ Ян груб, напорист — и в глазах его темное, куда более жуткое желание обладать, что он воплощает на теле бедного даоса. Сюэ Ян не любит тоже — он одержим. И... Синчэня это более чем устраивает — как и собственнические укусы, рычание и вытрахивающие душу толчки внутрь — болезненно, но так восхитительно. Потому что они жадно поглощают друг друга, наплевав на все условности, шелуху этих ненужных обстоятельств — неважно все, кроме них двоих. И им, половинкам одного целого, всегда будет мало. Всего.