Несколько слов о любви

Сознание не возвращается медленно — совсем нет ощущения того, что прошло какое-то время. Все накатывает сразу же — эфемерная боль, что проходится по телу от вспоротого горла, мучительные судороги тела. Кажется. Все кажется — а мысли слишком реальны, их слишком много, они терзают чувствительное тело. Он мертв. Он точно мертв — но почему же тогда перед ним не желанный суп забвения, суд короля Ямы? Он грешник; тот, кому нет прощения, тот, который заслужил тысячи лет мучений во искупления. И ведь Сяо Синчэнь действительно желает этого искупления, ведь осознает, сколь грязны его руки, сколь очернена душа. Пожалуй, именно искупление единственное, что его все еще может держать тут, но... Ему ведь и не двинуться. Не пошевелиться, не сказать что-либо, даже терзающие чувства вовсе не дают возможности пролиться кровавыми следам. Загробное царство вовсе не такое — а еще... Сяо Синчэнь слышит чужой голос. Он побледнел бы, если мог, отшатнулся бы, переворачиваясь в своем лежачем положении: но ведь... беда как раз в том, что он н е может. Он не может ничего — даос с ужасом осознает, что и терзаемая его ранее боль, и неприятные ощущения в целом — лишь память тела, память его мозга. Потому что он ничего не чувствует. Ему не холодно, ему не жарко — комфортно, в целом; если бы не то, что он не может дышать. Даже более того — не нуждается в дыхании. Пусть он и владеет инедией, пусть воздух и пища ему не необходимы, но... Страшно — а еще страшнее от понимания, в чьих руках он оставил свое бездыханное тело. Глупо, наивно — впрочем, не таким ли он и был сам, приютив и пригрев у себя на груди убийцу? Ему всегда говорили, что его доброта сведет его в могилу — кто бы знал, что это будет так... скоро. — Наконец-то ты вернулся, даочжан. — Синчэнь хочет зажмурится, стиснуть свои пальцы в кулаке, мотнуть головой в отрицании — отползти трусливо в страхе, не желая всего этого. Да, он трус, он не смог принять эту суровую реальность, засох, словно тепличный цветок, как ему и говорили, говорили именно те губы, что сейчас так нежно зовут его, говорил именно тот человек, что приподнимает его из... из того, где он лежал. И трогает — словно не верит, что все это действительно. Да что там этот треклятый Сюэ Ян, даже сам Сяо Синчэнь не верит, не хочет верить, всячески открещивается — но что-то изнутри цапает. Впивается сильно и болезненно, не давая оттолкнуть руки этого человека, словно бы вколачивается что-то в его тело. — Я ведь молодец, верно? Вернул тебя, вот теперь ты в моих руках, послушен и податлив. — От воркования Сюэ Яна становится тошно — Сяо Синчэнь не может дернуться, его мышцы лица, по сути, потеряли почти всю свою подвижность, лишь содрогается внутри себя. Тошно — как же отвратительно, не хочется все это ощущать. Даочжан почти слышит, как стонут призраки невинно им убиенных, хотя, он знает, то лишь иллюзия — те мертвы давно и призраки сейчас только не беспокоили бы, все лишь его чувство вины — то, от которого не избавиться. — Давай, говори, Чэнь-Чэнь. Я разрешаю тебе... и обними меня. — Синчэнь чувствует, как боль, которую, по сути, мертвое тело и не должно ощущать, отступает. Он словно бы избавляется от чего-то крайне утомительного — вместе с тем его руки его не слушаются, мягким кругом смыкаются около чужих лопаток, нырнув под руками. Словно он нежен. Словно бы он искренне, как бывало во время жизни в этом славном прежде городе, обнимает, утешая. Сюэ Ян слегка сотрясается — утыкается в плечо, даже тихо шмыгает, глуша всхлипы. Сяо Синчэнь был чувствительным и до этого — а сейчас слышит еще лучше, но... Ему все равно. Его не трогает то, что разрывают чувства убийцу, который словно дите малое радуется, что-то там себе проговаривает под нос про то, что теперь все вернется на круги своя, что теперь они будут вместе счастливо жить без всяких мешающих, что... Сяо Синчэнь не слушает — лишь ощущает изнурительную, утомительную пустоту внутри себя, от которой хочется выть. Но... — Ты отвратителен до тошноты. — Сюэ Ян дергается — откидывает голову, Синчэнь ощущает это новыми обостренными чувствами. Чэнмэй каркающе смеется, качая головой. Ничего не говорит — лишь стискивает до хруста жалобного своих костей его тело. Действительно... мерзко. *** Сюэ Ян много говорит — о том, как он сразу же пытался оживить Синчэня, стыдливо прибирает откровенно разгромленный дом. Это не глина под подошвой его обуви трескается, это разбивается его душа. Дом был для даоса гнездышком — уютным и славным, в котором он нашел свой покой и хотел прожить со своей чудесной семьей всю жизнь. Он всегда мечтал... о семье. А сейчас что-то невыносимо больно впивается куда-то в область груди, едва ли не заставляя харкать кровь — но ее нет, как нет и воли. Все разрушено; попытки Сюэ Яна исправить напрасны и слишком... наивны. Будто не понимает, хотя, казалось, был умен... Чэнмэй говорит о том, что он был милостив — даже город их жив, ведь Синчэнь молодец, быстро откликнулся, иначе бы он убил всех, и эту мерзавку а-Цин тоже. Правда, о Сун Лане не слово — а еще даос слышит, как Ян того отгоняет, тихо шипит себе под нос не попадаться на глаза и не сметь смотреть на него, оживленного. Синчэнь, если бы мог, иронично усмехнулся бы — какое право имеет этот ублюдок такое говорить, какое он имеет право что-то требовать и желать... Его совсем не жаль — разве что, глубоко внутри самого Синчэня, где еще теплится что-то хорошее к его семье — к той, что согревала его израненное сердце долгими зимними ночами, и не было нужно более никаких одеял. Темный заклинатель не разрешает ему самостоятельно двигаться, не разрешает говорить что-либо, что не нравится Яну. Так Синчэнь клянется ему в любви, нежно держит за ладони, поглаживая их, обнимает и целует холодными, совершенно не слушающимися губами в лоб — а еще обещает быть только рядом с ним, никуда больше не уходить, не покидать. Сяо Синчэня выворачивает изнутри от такого — но он не может не слушаться. У Чэнмэя есть способы, он ими пользуется — просто от того, что имеет возможность. Он словно ребенок, игнорирующий реальность, капризно желающий только того, чтобы все было по его хотению. И у него возможность сделать это есть — Синчэнь никак не может взбунтоваться, сделать что-то свое. Первую ночь после оживления они почти провели вместе. Сюэ Ян никак не желал его отпускать — трепетно прижимал к себе, цеплялся за одежды, словно боясь, что Сяо Синчэнь, его долгожданная игрушка, исчезнет — а самому даочжану было... невыносимо. Он ведь действительно был марионеткой в чужих руках — смешно; и выскользнул из чужих рук сразу же, как только юноша забылся беспокойным сном. Тот слишком жалко скорчился на кровати, словно бы от чего-то защищаясь, подоткнул к себе одеяло — а Синчэню было плевать. В его душе застыло абсолютно все, кроме этой жалящей душу боли и своей же вины. Сун Ланю было запрещено к нему приближаться — он невольно, без своего желания, исполнял то. А даос долго-долго сидел под яблоней, которую они все втроем пару лет назад посадили небольшим деревцем, смеясь и мечтая о том, что у них скоро у самих будут спелые и сочные яблоки и милый друг кроликов из них будет делать слепцам. Яблоня сгнила — как и их мечты, а подобие крови, что вытекало из рассеченных рук Синчэня, было липким и противным — словно застарелое, давно не нужное, своим исчезновением лишь облегчая работу организма... Боли не было — смерти тоже. Сюэ Ян делал вид, что все вернулось на круги своя. Ходил с явным мертвецом по рынку, улыбаясь испуганным продавцам. В ночь смерти Синчэня те почувствовали ярость темного заклинателя — необузданная его сила подняла всех тварей, что можно и нельзя. Ян, возможно, был трепетен — хотел вернуть все то, что было у них, от того и велел Сун Ланю всех и истребить. Не терял надежды, пока эти самые надежды Синчэня безжалостно разломал своими же желаниями. Ничего не произошло — запуганные, они были лишь немного более вежливыми. Чэнмэй шутил и смеялся, был навеселе — а сам даос словно бы и со стороны наблюдал за собой. Словно призрак за своей прежней жизнью, такой счастливой тогда. И горькой сейчас — ведь абсолютно все было построено на лжи. После рынка они готовили обед — Ян усадил Синчэня, заботливо его кормил, говоря о том, что слепой ничего не видит, обязательно нужно ухаживать. Подавал, должно быть, самые лакомые кусочки — они падали в пустоту. После трапезы Синчэнь их выплюнул куда-то на улицу, а пока держал в своем сломанном организме, терпя чужие прикосновения и ласку. Сюэ Ян был словно изголодавшийся кот — постоянно терся о его ладонь, смеялся и был определенно счастлив. Синчэнь не хотел все это знать и ощущать — а тело его покорно улыбалась, щедро нежило убийцу, вновь шепча о любви. Сяо Синчэнь хотел упасть в истерическом смехе, чтобы не чувствовать, упасть в забвение — но даже спать не мог. Его состояние было поистине жестоким. Вечером они пошли на ночную охоту — Сюэ Ян самозабвенно убивал тех тварей, которых сам же и призывал, словно бы пытался показать свое мастерство. Шуанхуа Сяо Синчэня больше не слушался — тот сам был нечистью, не признавал хозяина и стремился его убить — Синчэнь просто стоял, восхищенно что-то говорил. Он старался не вслушиваться в то, что произносят его губы, абстрагироваться — а еще отчаянно хотел прекратить весь этот фарс. Мерзко то, что с ним так обращались, защищали, словно он был хрустальным и беззащитным. Сюэ Ян нарочито подпускал к нему тварей, чтобы у самого подола одежд убить. И жалобно говорить о том, что ему очень жаль, что он запятнал своего дорогого даочжана — а после утянуть в бочку с водой. Он трогал его, приказывал безмолвно мыть себя — а после утянул и на постель. Чэнмэю было мало объятий. Он вытирал тщательно полотенцем его тело, касаясь его, расчесывал волосы — а еще, словно имеет какие-то ненормальные наклонности, одевал его, словно куклу, в повседневную, чисто выстиранную одежду. — Даочжан, ты так красив. Знаешь ли, сколько я дрочил на тебя, когда мы жили с тобой?... Теперь ты в моей власти, я могу сделать с тобой все, что захочу. — Теплоту чужих пальцы Сяо Синчэнь не чувствует — ощущений у него нет вообще, и то, что его плоть приподнимается из-за приказов, поглаживаний Сюэ Яна — воля не его. Ему... по сути, ничего и не надо делать — ему ведь приказывают. Он лишен своей воли — а еще губы его растягиваются в улыбке. — Так почему же ты не говорил раньше?... Я... стыдно признаться, но мечтал о прикосновениях милого друга... — Синчэнь беззвучно стонет в своей душе — да, когда-то давно, когда-то раньше, возможно, так и было, но... сейчас все пусто — это было так давно, такой неправдой, что даже горько то вспоминать. — Почему же ты не говорил раньше? Я бы взял тебя еще тогда... — Театр одного актера — но Синчэнь податливо откидывает свою голову, подставляясь под чужие поцелуи, прикусывает губу, словно бы смущен. Сюэ Ян контролирует все — каждый его выдох, мнимую дрожь, руки, что словно в порывах чувств сжимают одежды на чужой спине. Мертвое тело не ощущает ничего — и чужие руки, что сжимают, гладят соски, не вызывают совершенно ничего, кроме отторжения. Сюэ Яну достаточно видимости согласия, видимости взаимности — он целует холодную кожу, заставляет сплетаться языками — Синчэнь чувствует себя ужасно грязным, но не может прекратить все это. Его талию сжимают, гладят вновь, пока горячие — неожиданное осознание ощущения теплоты от них — губы шепчут преувеличенно ласковое в ухо. Даос пытается отстраниться от от этого всего, но единственное, что может, это сосредоточиться на чем-то... ином. На своих мыслях о вине, на своих сожалениях — никак не на том, как пальцы пробегается по его телу, словно бы выискивая слабые места, а рот Чэнмэя смыкается на члене — Синчэнь откровенно не знает, почему тот поднимается, у мертвецов нет физиологических потребностей, но, видно, Сюэ Ян сделает все в свою угоду. Он пытается думать не о том, с какой радостью Ян ласкает его языком, причмокивая, словно от удовольствия, словно самую вкусною и любимую сладость ест, растирает плоть пальцами — и этими же пальцами льет масло, вторгаясь в нутро его тела. Сюэ Ян нежен — удивительно, не жалеет ничего, прелюдии долгие и тщательные, словно бы он его действительно л ю б и т, словно бы действительно заботится. Он осторожен, старается не поранить (с мертвецом это сложно), растягивает долго и много — щупает еще внутри что-то. Сяо Синчэнь знает о строении человеческого тела, знает о простате, что может мужчине дарить удовольствие, но... ха-ха, что от мертвого тела ожидать? Даочжан лишь податливо раздвигает свои ноги, смущенно говоря, что он уже давно готов, что давно желает своего любимого внутри, стать с ним единым — и... ничего не ощущает. Совсем. Он мертвец, лишь дергается слегка его тело, сотрясаясь под чужими толчками, а лицо Чэнмэя искажено в удовольствии. Он рычит, стискивает его безжизненную кожу, натягивает на свою плоть, а того, кого берет, заставляет стонать, словно ему приятно, словно бы ему хорошо. Сяо Синчэнь не желает жить — но... когда о его желаниях его спрашивали? Чэнмэю недостаточно просто брать податливое, полностью ему подчиненное тело — он разворачивает Синчэня, заставляя того усесться буквально на член — даос и не знал, что бывают такие позы, не знавал он и такого унижения — тогда, когда его родной, свой, задыхающийся голос молил о большем, насаживался сам, прохладными пальцами упираясь в живот — Яну совсем недостаточно, он рычит, оставляет укусы и синяки — словно метит, но, бесполезно, как же бесполезно — точно так же, как самому Сяо отвратительно. Они успевают сменить пару поз за ночь, а темный заклинатель все не пресыщается — все больше и больше, куда грубее берет свою игрушку, словно бы в этом присвоении находит успокоение. Сяо Синчэнь впервые в жизни жалеет себя — и почти дрожит, когда его, наконец, оставляют в покое. Сюэ Ян так и засыпает, все еще не желая покидать его тела. Семя его слегка липкое, теплое, разливается по всей постели и по всем его ногам. Его сперма — если таковой можно назвать — мерзкая, похожа на ту кровь, которую он вылил около дерева, разрезав мертвую кожу — и семя то вызвано чужим желанием. Ян хотел, чтобы от его действий его даочжану было хорошо — а Сяо Синчэнь лишь хочет рыдать, избавиться от всего этого. Он сломан — и жалеет лишь о том, что не может умереть.