Несколько слов о любви

Незнакомец пах резко и пряно — так, что свербело в носу, едва ли не заставляя чихать; незнакомец был слишком силен и высок, слишком странен. Он презрел всякие нормы приличия, хватал его за руки внезапно, явно стискивая его, заклинателя, кожу до синяков; а еще сжимал в своих теплых, дрожащих руках до хруста костей, заставляя уткнуться носом куда-то в шею — там и ощущался его запах. Сяо Синчэнь не узнавал этого человека — но стоял смирно, боясь пошевелиться. Просто от того, что его прижимали очень сильно, словно бы он вот-вот испарится, содрогались телом излишне явно — даочжан не оттолкнул, нерешительно лишь пригладил по спине. Кажется, этого делать не стоило — потому что ноги незнакомца подогнулись, он с грохотом мелких камней под коленями упал на дорогу — но даже не подумал отпустить его, лишь сильнее сжал, словно бы пытаясь стать одним целым. — Даочжан… — а голос был смутно знаком; тревожил что-то в душе — но не до того было, ведь глубокое, отчаянное горе в тоне накрыло самого заклинателя — словно бы он упал в пучину беспросветного безумия боли, из которого не было выхода. Было странно, еще сильнее хотелось разобраться в том, что происходит. Дорогой друг был потрясен, когда Сяо Синчэнь привел в их дом этого незнакомца. По сути, в этом не было ничего необычного — Синчэнь часто помогал раненным, в том числе и приводил в дом. Только вот вместо обычного ворчания его встретило молчание — и оно становилось все более напряженным в то время, как незнакомец лип к нему сильнее, словно бы для того, чтобы отпустить его, незнакомцу стоило оторвать собственную плоть и кровь. — Что-то не так, дорогой друг? Этому господину… потребовалась помощь. — Даос мнется в своих словах, не совсем уверенный, что помощь требуется; но незнакомец явно был встревожен, едва ли не до внутреннего демона. Оставлять так человека было неправильно — но прежде, чем он сам мог бы озаботиться чужим состоянием, пригласить в дом и дать успокаивающие отвары, ощущение чужого жара на коже исчезло. Сяо Синчэнь услышал тихий рык — приподнял брови, осознавая, что незнакомца от него буквально отобрали. Возможно, как заклинатель, он сам был слишком расслаблен — потому что, в отличие от тех двоих, среагировать не успел вовсе; а слепой, мог только слышать лязги мечей при перебрасываниях ударами и просить о том, чтобы успокоились. Мечи слепы еще более, чем он, да и Синчэнь, уже собравший духовную энергии для оглушения этих двоих, просто… не успел вмешаться. Потому что его милого друга явно опрокинули и, под его неприглядные ругательства и вопросы втащили в дом. Дверь закрылась перед самым носом Синчэня, оставляя его потрясенным и нервным снаружи. Не то, чтобы он не мог ворваться силой, но… не было слышно никаких угроз или звуков борьбы — пусть и тихие голоса разговаривали о чем-то. Возможно… Это знакомый дорогого друга, который не столь для того желанен?.. Во время ожидания приходила а-Цин — она обычно гуляла сама по себе, со своими молодыми друзьями в городе проводя время; она же отпросилась уйти на ночь к соседям, к которым ее и пригласили. Сяо Синчэнь знал их — пожилая пара, которая рано потеряла своих детей и теперь у них была внучка одного возраста с его подопечной — они рассматривали девочку в этом качестве тоже. Она уже как-то у них гостила, они были надежными людьми — а ситуация была странной; от того, добавив пару таэлей для гостинцев, даос с тревогой же отослал ее прочь. Практически вовремя — потому что спустя некоторое время ему уже самому вручили теплый стакан с успокаивающим отваром, дожидаясь, пока он выпьет. Волнение заклинателя стало лишь сильнее, но в молчании меж двумя людьми, без ответов на свои вопросы, он мог лишь отпить теплую жидкость. Что же — внутренний узел явно расслабился, но тревога осталась все так же. Оказалось, что такого совсем не было достаточно; и правда, которую ему поведали, оказалась совсем уж… шокирующей. Не то, чтобы не на свете разных чудес — Сяо Синчэнь сам обучался о бессмертной, знал куда больше о том, что возможно в этом мире. И… все происходящее тоже могло быть. На свете много различных древних артефактов, оставшихся от более древних мастеров, столь много необъяснимого. Правда, не совсем понятно, что случилось… меж ними с его милым, бесконечно дорогим другом, чтобы тот впал в отчаяние — не мог отпустить полы его одежд, его волосы и его самого; боялся. Что же произошло такого, что все вышло до того, что дорогому другу пришлось искать методы и средства, что могли ему помочь? Он отказывался говорить — и прямо попросил звать его Ян-гэ, разоблачив имя. Пусть и не был уточнен конкретный иероглиф, но радость от согласия указать себя… была велика. Но, казалось, в принятых методах была допущена ошибка; потому что вскоре к дому пришла тетушка, что покупала у Синчэня травы и иногда продавала нужные ему. Она была знакома с ним и имела дружественные отношения; а еще, оказалось, вместе с ней, едва ли ступая по земле и крайне настороженный, пришел вьюноша. Сяо Синчэнь почувствовал головную боль; итак… дополнительно к а-Яну и Ян-гэ появился Ян-эр. Несложно было понять, что это один и тот же человек — пристрастия у них были одинаковы, пусть все трое и отфыркивались от этого недовольно, стараясь всем своим видом показать, что ничем они не похожи. Это было забавно — а еще, пока с ситуацией невозможно разобраться, и а-Цин стоит держаться немного подальше. Сяо Синчэнь не чувствовал, что ему что-то может угрожать — но в то же время над ним самим лишь плотнее было кольцо — и рук, и помыслов. Ян-гэ был слишком нетерпелив и опытен — он отказывался говорить, сколь много времени он искал и старался, но того было явно достаточно, чтобы сойти с ума. Он был одержим — но он был его милым другом, тем, к которому Синчэнь всегда испытывал слабость; излишнюю, сердечную. Ян-гэ всегда обнимал его жадно, стараясь прощупать, сжать сильнее, находил укромные уголки, уводя в них самого Синчэня; заклинатель не понимал, почему тот избегал двух других, но не мог не потакать ему. Потому что слова мужчины — действительно мужчины, от запаха и голоса которого кружилась голова — были слишком сладки. Притягательны. Казалось, что не человек это вовсе, ведь он знал все тайны, скрытые в сердце Сяо Синчэня, слишком умело играл на них — тогда, когда шептал на ушко, говорил о своей тоске. Ян-гэ не говорил ничего сверх того, что он нуждается в даочжане, а сам Синчэнь… слышал в том слова любви. Возможно, от своих бесплотных надежд, которым, по его мыслям, не суждено сбыться; заклинатель слишком боялся обеспокоить милого друга своими бесполезными чувствами, которые только бы обязали, задержали талантливого милого друга; того будущего даос не хотел. Но в этот момент не мог думать — потому что его целовали жадно, требовательно. Горячие губы стискивали его, оттягивая и сминая. Язык был таким же беспардонным и резким, как сам Ян-гэ, раздвигал губы властно, захватывая его рот, вылизывая тщательно, с рвением, не давая ни шанса к тому, чтобы опомниться — а еще заставлял в руках сползти ниже, обмякнув полностью, заставляя подрагивать. Губы его были в чужой власти, как и мысли — но и оттолкнуть подальше ему не дали, вновь целуя. Уже кусая, порыкивая и зализывая раны, словно бы желал распробовать его всего. Сяо Синчэнь был слаб к своему возлюбленному, пусть он был и старше того, к которому он начал испытывать чувства, но ведь это был тот же человек. Синчэнь влажно, тихо всхлипывает, когда его, наконец, отпускают — и в глазах Ян-гэ он выглядит крайне обиженным. Раскрасневшийся, со спутанными волосами и съехавшей повязкой, а губы его припухлые, искусанные, на щеках лишь лихорадочный румянец. Такого хотелось — просто хотелось, и… он был достаточно опытным, чтобы понять, что приподнятая ткань ханьфу ему не кажется. Сяо Синчэнь, напротив, опыта не имел — и был… еще более чувствителен к ласкам. Потому что следовал он слепо тогда, когда переплетали пальцы, тянули в сторону постели; он не задумывался, где двое других, он был лишь поглощен чужими горячими ладонями, что распахивали его ворот сильно и быстро. Кажется, был слышен треск ткани, но на это заклинатель не обращал внимание; лишь чувствовал, как по шее его пробегаются горячие руки, словно бы очерчивая. Синчэнь голову вбок укладывает, а голос его дрожащий, слегка хриплый — он не совсем верит в то, что происходит, лишь побелевшими пальцами стискивает ткани чужих одежд, выдыхая часто-часто. — Ян-гэ, ты… Не должен быть безрассудным. — Он невольно замолкает, когда слышит низкий, тихий смешок, а ладонь горячая лезет к нему под нижние одеяния, оглаживая. — Я уже долгое время ждал, даочжан. Ты не вправе просить отсрочки после стольких лет. — Мужчина склонился над чужим лицом, вновь припадая с поцелуем — сам Сяо Синчэнь явно ослаб и еще, подрагивая в чужих руках, не в силах противиться, когда его приподняли — он был усажен на чужие колени, а его собственные ноги раздвинули властно, заставляя прижаться ближе к паху. Даос ахнул, растеряв последние праведные мысли, не в силах сказать хоть что-то в свое оправдание — то, что это не совсем он заставлял ждать, то, что подобное делать вовсе не стоит, особенно в такое время. Но его едва различимые слова не слышали вовсе, не желали слышать, когда оттягивали его нижние штаны — Ян-гэ был действительно нетерпелив, касался резко — каждый его поцелуй расцветал на влажной коже укусами, он был увлечен; наверное… именно поэтому только сам Синчэнь ощутил другое присутствие тоже. В самом деле, это были переругивающиеся голоса ранее: Ян-эр совсем не привык к такому окружению, к тому, что сейчас происходило, он был недоволен — но почему-то оставался рядом. Он и шептал сейчас в самое ухо, скользя ладонями к бедрам, гладя их еще более необузданно. Ян-эр был молод и безрассуден, для него не было никаких преград, он был импульсивен, а еще зажимал даоса меж двумя телами, напирая на него сзади. — Даочжан, как же ты мог лишь один развлекаться? Нас ведь тут трое одинаковых… Неужели ты отдашься только одному? — Низкий смех — Сяо Синчэнь вздрагивает, жмуря свои слепые глазницы и качая головой в отрицании; вовсе ведь все не так, все много лучше, и не он властен над этим. Но давали ли ему слово? Тогда, когда пара рук касалась его груди, гладя по вставшим, светлым соскам — сжимала их, оттягивая в сторону и вжимая в кожу вновь; более изящные пальцы разводили ноги заклинателя куда сильнее, заставляя его самого втереться в тело мужчины, пока скользили и к горячей плоти. Синчэнь не выдерживает, стонет жалобно, откидывая голову и подрагивая всем своим телом, беспомощно вертит головой, когда его всячески стимулируют. Его трогают, растирают чувствительные места — а еще отказываются раздевать полностью. Словно бы так — раздирая ткани, наблюдая за его полуобнаженным телом — слаще. Потому что его укладывают вниз — так, чтобы он лег буквально на Ян-гэ, раздвигают его ягодицы нетерпеливо и резко. Нет, не берут — но стягивают штаны куда-то до колен, толкаются горячим, все еще чувствительным членом меж округлых ягодиц; не внутрь, но потираются так, руками заставляя сжать задницей чужой член, скользя так. Заклинатель не успевает простонать, когда нижний Ян-гэ оставляет метку рядом с затвердевшей горошинкой соска, от которого лишь недавно оторвался — его подбородок приподнимают, нажимают пальцами на пухлые, красивые губы — лишь для того, чтобы ощутить солоноватую, пылающую кожу искусанными губами. — Неужели даочжан действительно забыл о том, с кем делил свои ночи в одной постели? — Тон а-Яна хитрый, немного обидчивый — пока он толкается вперед, заставляя шире раскрыть Синчэня рот, чтобы принять его член глубже. Он пахнет резковато, а еще выходящая смазка безвкусная, даос только и может, что высунуть язык для своего удобства; его кончиком он может огладить больше, лучше. Ян-гэ слишком опытный, чтобы не реагировать на такие подначки — его ловкие, длинные пальцы раздвигают ягодицы Синчэня, ощупывают сжатое, девственное анальное кольцо; спровоцировать того, кто однажды уже все потерял, сложно, он ведь… пусть и с ревнивыми рычаниями, пусть и с болезненными засосами на чужом теле делится своим возлюбленным — пока он может владеть Синчэнем, столь млеющим и податливым в его руках, он достаточно счастлив. — Используй больше масла и пальцев. — Низкий, хриплый голос командой раздается для Ян-эра, заставляя Синчэня вздрогнуть — он ощущает, что в него, пусть и медленно, но нетерпеливо вводят пальцы. Масло прохладное, заставляет дрожать вновь, пока он задыхается в чужих руках. Его тянут за волосы, заставляя расслабить горло, сильнее сглотнуть чужую плоть, принимая в себя — он не может сдержать стекающую слюну, лишь тихо всхлипывает, когда его натягивают на член головой за волосы. И младший ведь действительно действует по указке. Льется больше масла, пока пальцы под руководством сгибаются изнутри, ища чувствительное место — Сяо Синчэнь телом слабеет, поджимает пальцы ног, пока руками скребется о плечи Ян-гэ, оставляя царапины. Тот лишь хмыкает, раздвигает двумя руками ягодицы сильнее, чтобы потом подобраться и поближе, растягивая уже в четыре пальца анус — даос лишь чувствует, как обволакивает их изнутри, как асинхронно те действуют, заставляя беспрерывно мычать в чужой же член; по ощущениям, и размеры… соответствуют возрасту. От того Ян-эр вторгается первым — резким, единым движением, слишком юный, чтобы себя контролировать. Синчэню не больно — дискомфортно и непривычно, но… то быстро проходит, ведь крупная головка едва ли не сразу толкается в простату, заставляя заклинателя выгнуться — член у рта выходит, шлепает невольно по носу, а после а-Ян и вовсе сам начинает елозить по щеке, пачкать ее, прежде чем вновь заставляя принять его в рот. Синчэнь елозит по жилистому, крепкому телу мужчины, которому передается вся его дрожь, все его ощущения; собственный член даоса трется меж телами, заставляя вновь выпускать нечленораздельные звуки удовольствия — о, оно накрывает волной, пусть даже от первого проникновения дискомфорт никуда не уходит. Кожа натягивается сильнее вокруг плоти Ян-эра, и эту кожу гладит более опытный большим пальцем, пока два других все так же растягивают больше — подготавливают, чтобы возлюбленный даочжан смог принять не только один, не только не столь большой и длинный. Заклинатель сгорает со стыда и противоречивых ощущений — его раздирают в прямом смысле, растаскивая на трех разных людей, не могут поделить, от того и налагают сильнее — до того, что трется кожа о кожу, одежда пропитывается потом и влагой из их тел, а белое тело самого заклинателя едва ли все оказывается окрашена в багровый — милый друг и до этого был темпераментным, а теперь, когда их больше, когда они конкурируют. Сяо Синчэнь может лишь слабо скулить и дергаться, когда Ян-эр выходит полностью — внутри него он дрожит, словно вот-вот извергнется, но держится — а даосу пусто, он слишком пусто, он ерзает, бедрами назад поддаваясь, словно бы моля. А-Ян недовольно рычит, заставляя вернуться на место, чтобы уткнуться носом в курчавые паховые волосы — а Ян-гэ рукой обхватывает два члена, чтобы единым движением войти в подготовленное тело. Пусть и с некоторым трудом… но о даочжане они все хорошо позаботились — остается теперь лишь брать его, как мечталось — рыча, кусая и резко втрахивая в его тело член, не обращая внимания на двух других, словно бы даос одному принадлежит — и тянуть к себе больше, чтобы урвать тоже больше. Им троим явно недостаточно лишь так — вскоре Ян-эр тянет к себе распаренного заклинателя, который вовсе не понимает, что происходит, лишь податливой куклой растекается в чужих руках. Сильные руки удерживают под коленями стройное тело, заставляя повисать — и таким образом насаживают уже на оба члена, в подвешенном состоянии, лишь глубже проникая. А-Ян лишь крепко хватает младшего из них — в сторону отстраняет, чтобы уже и самому присунуть — не менее других нагл, лишь заставляет задохнуться полубессознательного Синчэня, когда входит — его плоть больше, чем у Ян-эра, который уже наматывает длинные, темные волосы даоса на собственный член, заставляя и ласкать руками. Сяо Синчэнь беспомощно скулит — а еще понимает, что это продлится слишком, слишком долго.