Несколько слов о любви

Весной на милого друга напала лихорадка. Не то, чтобы это было чем-то удивительным или непоправимым, но перепугало — в предыдущие вёсна да и вообще лета такого не случалось. Организм чужой, по сути, был довольно сильным, от того подобная напасть заставляла тревожиться. Даочжан много знал о лечении — но болезней обычных, а не тех, чьи симптомы наблюдал сейчас. Может, милый друг знал бы сам, даже сообщил бы с неизменно ехидной усмешкой в голосе, журя нерадивого даоса, но... юноша практически не приходил в сознание. Точнее, не так — он не понимал ни речи своей, ни речи чужой, лишь в горячке куда-то порывался, агрессивный. Разве в таком состоянии Синчэнь мог его отпустить? Увещевал лишь, упорно обратно к кровати прижимал и менял компрессы, что практически мгновенно становились сухими. Было трудно — ведь еще, совсем измученный и обезумевший, он тянулся до его рук, до него самого, пытаясь схватить, потереться, касался разгоряченными губами... было странно — но именно такое липкое поведение заставило даоса вспомнить кое о чем. Баошань Санжэнь, великая наставница, заботилась о всех детях, что были на ее горе — у некоторых, зачастую, из-за прежнего плачевного образа жизни были некоторые болезни и само по себе слабое тело. Сяо Синчэнь помнит это и о самом себе — благо, чтобы укрепить иммунитет, наставница самолично делала снадобья, что могли бы помочь. Правда, те нужно было употреблять длительное время и без перерывов, чтобы их эффект не пропадал со временем — благо, ингредиенты, о которых наставница сообщила ему, когда он спустился в смертный мир, чтобы он и там продолжал пить лекарство, были простыми. Не то, чтобы ученики были непослушными, но иногда случалось так, что о своей порции снадобья они забывали — тогда их и настигала подобная лихорадка. В частности, она была, можно сказать, нескольких видов, в зависимости от характера человека: некоторые становились куда более буйными и сильными, но не понимали, что творят, как и милый друг, а другие, наоборот, становились настолько слабы, что только и могли, что дрожать, не сумев поднять и вес своего тела на ноги или сесть. Но о таких своих старших он ухаживал слишком давно, еще в глубокой молодости, чтобы вспомнить сразу же — как только пришло к нему осознание, он и начал действовать. Сперва... проверить губами температуру чужого тела, слегка опаляясь чужим дыханием, а потом распутать свои руки из захвата чужих. Милый друг протестующе мычал и на все уговоры что-то бормотал себе под нос, беря какое-то обещание — Сяо Синчэнь тому значения не придал, но увещевал и соглашался, лишь бы его отпустили, чтобы он мог облегчить чужое состояние — возможно, от того и не заметил чужого коварного умысла — что уж говорить о взгляде хищном, на него бросаемом. Да и малышки Цин совсем не было, чтобы она как-то предупредила даоса — тот, опасаясь того, что девушка заразится, к соседям сердобольным ее устроил, с детьми которыми она сдружилась. Ничего особенного, тем более он, заклинатель, не боялся особо хворей, иммунитет ведь свой поддерживает. Милый друг слегка противился, когда вливалось через его губы горькое снадобье — но увы, если изменить его вкус, оно вовсе не будет действовать — а после горечи даочжан и конфету осторожно протолкнул сквозь чужие губы. Было... слегка опрометчиво — потому что они сомкнулись, втянули пальцы его, конфету держащие, глубже, захватывая зубами и увлажняя языком. То было явно непристойно, скулы Сяо Синчэня явственно порозовели, но что он мог сделать с этим юношей, который явно не понимал, что делал? Да и после горячки совсем бы не вспомнил. Впрочем... велика вероятность, что в таком положении и конфетой он задохнется — Сяо Синчэнь сам виноват, не подумал об этом, хотел лишь подсластить скорее лекарство — вот теперь влажными и липкими пальцами в чужом рту удерживает кругляшок, не давая соскользнуть. Благо, то никто и не видит — было бы слишком постыдно, и от своей глупости, и от положения, когда так вызывающе вылизывают пальцы, не контролируя себя и из-за них сладковатую слюну пропуская на подбородок — действительно неловко. Таково стало еще больше тогда, когда дыхание юноши изменилось — казалось, он, такой же горячий, постепенно приходил в себя — но голос был такой же до невозможности хриплый, а дыхание учащенное, недовольное. Милый друг не говорил никаких слов — но с неожиданной для больного силой хватал его прохладную ладонь, чтобы резко потянуть на себя — пальцы, все так же в чужом рту находящиеся, внезапно вошли глубже под чужое утробное урчание, а захваченная рука по чужому принуждению легла на пах юноши. Он... себя явно не контролировал — даос прикусывает свою губу, пытаясь выдернуть руку, чтобы не ощущать куда более обжигающую плоть в них, столь бесстыдно показывающую свою реакцию в подобном неприятном состоянии, но ему ли тягаться с тем, кто, кажется, растерял все задатки человечности? Милый друг не мог даже говорить — рычал только, потирался о его ладонь, вновь и вновь лизал и кусал пальцы — а руки его горячие заставляли смыкать ладони Сяо Синчэня на члене возбужденном и ласкать его. Было неприемлемо для даоса, но, если бы он пытался дернуться, ему бы просто сломали запястье — он уже слышал хруст. Да, он мог бы откинуть подальше силой, мог бы, но... не хотел вредить больному, от того, и отвернув свое лицо, что залилось удушливым румянцем по самую шею, делал так, как хотел милый друг. Скользнуть пальцами, что круг образуют, от основания и до вершины, огладить ее осторожно, очень горячую и скользкую, чтобы вновь двигать вверх-вниз. Даочжан не знает — не использовал свои руки подобным образом и вообще не... обращался так с собой, от того и может беспомощно следовать за властными движениями чужой ладони, не обращая внимания на то, как собственная пачкается сильнее. ...милому другу не нужно было многое — совсем вскоре он запачкал и руки, и ткани их одежд вместе с одеялом сильнее, густо извергаясь. Запах стоял резкий и вовсе смущающий, так, что Сяо Синчэнь попросту сбежал — умыться, поменять все, чтобы не пахло, не свербело в носу, кружа голову. Непристойно — и вовсе не то, чем стоит гордиться. Благо, кажется, милый друг не будет ничего из этого помнить, и смущаться не будет тоже, когда придет в себя. А ему... стоит пока отдохнуть. Успокоиться. Чтобы с новыми силами ухаживать за больным — только вот так близко он более не подойдет. *** Прошли некоторые месяцы — и хворь застала Синчэня самого слишком неожиданно. Обычно он не обращает внимание ни на температуру, ни на слабость с утра. Такое у него иногда бывает, стоит немного подождать и пройдет само, но... не такое. Сяо Синчэнь тяжело дышит, хватается ослабевшими ладонями за стену, буквально падает на пол. Тяжело. Обед скоро, скоро должны прийти и его домочадцы, а заставлять их волноваться не дело. Только встать вовсе сил нет — все его тело бросает в дрожь, в нестерпимый жар, который буквально душит. Необычные ощущение — холод в самих его костях живет, питая тем самым особенный меч — а сейчас сам себе он кажется полым. Обжигается и охлаждается тут же, а лицо все красное-красное — он чувствует. И не только это. Потому что мурашки бегают по телу — потому что то становится липким и как-то сладко пахнущим — не то, на что способен человек в принципе. Всего... оказывается слишком много — дуновение ветерка из открытого окна, шершавые стены и твердый пол. Голова кружится нестерпимо, когда горло просыхает. Хочется... хочется чего-то — он и сам не понимает, выдыхает глубоко через нос, словно пытаясь взять себя в руки, но те дрожат, не дают сжаться даже в кулак. Даос и не осознает, что он сам, его одежды практически мгновенно намокают — это не пот, не постыдные жидкости, а... что? Что с ним происходит, раз он такой безвольный, беспомощный, ощущающий свою незавершенность? Чего-то остро не хватает — так же ему сейчас необходимо, как воздух; Сяо Синчэнь сам не понимает, как скулит, лежа на своих разметавшихся одеждах, которые сам спешно распускает, чтобы лучше дышать, путаясь в собственных волосах. Он пытается куда-то отойти — сам не знает, скребется пальцами о грубый, дощатый пол, от действия этого лишь крупнее вздрагивая — сил нет совершенно, он не может двинуться. Разум помутился, нет сил думать о чем-либо кроме... этого жара. Да, жарко, одновременно плохорошо, настолько, что он может лишь кусать губы, чтобы хоть как-то отрезвлять. Хочется... чтобы его трогали? О, столь абсурдное желание, но он сам потирается о пол, словно кошка трется о столбы и углы. Тут же тело охватывает какое-то трепетание — ах, так ярко и сильно проходятся по нему мурашки, приятное онемение... С чего бы? Только вот стоит дать самому себе ответ, заторможенным, оглупевшим сознанием, накатывает озноб: он... не может же быть возбужден. Вот так, без причин, средь бела дня, настолько сильно, что он не может устоять на ногах. Позорно — но... он себя не контролирует. Сяо Синчэнь себя этим оправдывает, пытаясь потереться вновь — но этого мало, не этого хочется, хочется... он не знает — чувствует только, что лишь сильнее его спертый, спелый аромат, от которого даже практически тошно становится. Надо... надо, надо, но что? Почему же он так скулит, от чего же его тело горит, кажется... пустым?.. Даочжан не понимает — не осознает себя совсем, безвольный — лишь выдыхает резкий, в чем-то неприятный аромат полыни, который помогает слегка прийти в себя. Не ощущает он и то, что его поднимают на руки, ругают последними словами — ему хорошо, он прижимается к запаху ближе, выдыхает жадно и сильно, раз за разом — словно не запах это, а какое-то вещество, что вызывает зависимость — приятно. Тогда, когда он утыкается в горячую кожу, скулит себе под нос, совсем не осознавая — он практически потерял свой человеческий облик, способен лишь ластиться к горячим рукам. О, как же восхитительно ощущаются касания! Синчэнь готов склониться, лизать эти пальцы, эту солоноватую кожу, что с собой несет этот аромат. Пропитаться им бы до конца, глубоко и резко, чтобы он всегда был с ним. Не понимает он, что творит, не понимает, какими глазами на него смотрят — рвут остатки одежд, чтобы его, влажного и липкого, потрогать. Нажимать под кадыком, стискивать особо чувствительные соски и раздвигать ноги — не стыдно, нет, вовсе — лишь жарко, еще лучше, когда его трогают. Потому что так становится легче — дышать и чувствовать, жить — даже если пьют губами его дыхание, жадно и глубоко, переплетая языками — в нем разгорается восторг. И нетерпение — этого мало, хочется больше, хочется и... иного. Он не понимает, кажется, молит о чем-то своем, бесстыдный и нагой, прижимаясь своим жаждущим телом. — Блядь, даочжан, и дал бы любому себя трахнуть? Такой готовый и мокрый, чертова омежка, зовешь к себе, да, притворный святоша? — Рык — Сяо Синчэнь млеет, едва ли не хнычет, обнимая чужую руку — кажется, потом об этом и не вспомнит, но пока пьян, бесконечно, этим запахом и голосом, действиями. Все в тумане — да и надо ли вспоминать, кто он и зачем, надо ли развеять это сладострастное ощущение? Совсем нет, ведь так хорошо, он ощущает, что еще более влажным становится — непонятно, как и почему ощущает, но это правда, от нее он в восторге — лишь запрокидывает голову, когда его кусают. Грубо, не жалея кожу, вонзаясь клыками и пуская кровь — кажется, в самую душу достают, заставляют дрожать — от того желания непонятные, животрепещущие лишь нарастают, напоминают о себе — ему невыносимо горько и сладко. Особенно тогда, когда в него вторгаются — он и не думал, что такое... возможно — только ему мало, палец столь тонкий и короткий, совсем не хватает. Сяо Синчэнь водит бедрами — инстинктивно, желая еще большего, чтобы коснулись вот того-того места, что невыносимо свербит — на него рычат вновь, приятную дрожь накатывая, заставляют сжиматься — ах, так внутри чувствуется еще лучше, еще больше бы этого — о том и просит, безрассудно и бесстыдно, вовсе потерявший себя в этом первобытном желании. На него выругались — он слышит смутно, как и всевозможные оскорбления, от которых становится лишь лучше. Он разводит ноги уже сам, слепо ищет руками, тянет и к себе — о, впервые всегда так ярко и сильно, что теряешь способность думать. И... не сдерживаются — заполняют одним махом, заставляя изогнуться всем телом, крича — о, он не сдерживает свой голос тоже, показывает всем своим видом, своим телом, как ему приятно, какое колоссальное удовольствие его накрывает — заставляет дрожать и ощущать каждую вену на чужой плоти, что безжалостна к нему. Боли нет — разве что где-то на периферии, но ее сменяет такой восторг, что на нее внимание и не остается. Именно это! Это ему было нужно! Больше, глубже, а-ах, сильнее, так, чтобы он терял сознание, так, чтобы этот назойливый зуд ушел, так, чтобы срывался его голос, а стройный стан раз за разом выгибался, принимая в себя желанное. Целомудренному ранее не требуется много — но одновременно нужно долго и сильно, чтобы насытить, унять это накопившееся, подавленное все время возбуждение; ему что-то говорят, втолковывают, но способен ли он слышать? Лишь отзывается радостно согласием на все, дрожит и просит еще: жалкий, раскрасневшийся, весь в поту, смазке и белесом семени, но жадный до этих ощущений, до которых дорвался — грязный, и в этой грязи привлекательный, источающий особый аромат. О, с таким хочется забавляться, долго и много, чтобы после и ноги свести не смог, и с постели встать — так, чтобы полностью удовлетворить это чудовище, что познало радость плотских утех, познало свою истинную природу — и столь прекрасное, чем хочется владеть единолично и прятать ото всех — тела обоих усыпаны различными отметинами, а соседи, казалось, уже давно все заслышали и поняли, что происходит в маленьком похоронном доме. Слишком сильные запахи не дают реагировать спокойно, от того его и обходят — но знают, что творится, ведь достаточно было разок заглянуть в окна, чтобы увидеть переплетенные в страсти животной тела. А-Цин гостила у соседей пару дней до тех пор, пока болезнь, что была подхвачена оберегаемого своей наставницей Синчэнем, активно лечили.