Несколько слов о любви

Сяо Синчэнь нервно сжимал ткань своей рубашки, пока совсем растерянно оглядывался вокруг. Ему бы никогда в голову не пришло, что его жизнь совершит столь стремительный разворот — лишь для того, чтобы с громкими криками отчаяния ухнуть в самое дно. Перспективный врач с прекрасными отзывами и репутацией, и где он сейчас? В тюремной одежде и следует за смотрителем в свою новую — к сожалению — комнату на ближайшие пять лет (Синчэнь тихо стонет от того, что дали полный срок, не посмотрели ни на что), да и... лишили права в дальнейшем вообще заниматься медициной. Это был крах — всех его надежд, мечт и даже мнения о нем самых близких людей. Было особенно больно видеть осуждение в глазах родных, коллег и спасенных ранее им жизней — но... ведь виноват сам. В своей доверчивости, в своем желании спасти человека, сохранить его жизнь... Кто же мог подумать, что место главного хирурга для его коллеги окажется приоритетнее умирающего человека? Да даже так, что, говоря про срочность, сообщит намеренно и данные неверные касательно группы крови — разве же Синчэнь, столь доверчивый и поглощенный мыслями о спасении, стал бы проверять? Как оказалось — зря. И сам мужчина тоже ведь понимает, что пациент был не жилец, оказывается, его так долго не оперировали и не принимали, чтобы передать именно ему — и на него всех же собак скинуть. Мог ли он похвастаться каким-либо большим богатством или же связями? Конечно же нет — от того он, ни разу даже не переступавший на красный цвет светофора, он оказался в исправительном учреждении. Не смешно было ни разу — особенно тогда, когда за ним, держащим свое постельное белье, закрылась дверь его комнаты на ближайшее долгое время. Сяо Синчэнь молчал — смотрел в пол, понимая, что он... ведь вовсе не жилец в этом месте. Он слышал о репутации конкретно этой тюрьмы, подставивший его коллега описал ее уж очень подробно. Тот человек, оказался, как получилось, со связями — и люто его ненавидел. Смотрители не обращали внимание на то, что делали заключенные, если эти самые заключенные не беспокоили их своими жалобами — а если жалобы были, то доставалось в первую очередь тем, кто жаловался. И... нравы были тоже суровые в этих местах. Сяо Синчэнь отчетливо понимает, что он не тот, кто тут хотя бы выживет, а не будет просто существовать — и явно не тот, кто после полного срока сможет вернуться к нормальной жизни. Нет, он не был из тех, кто быстро впадал в плохое настроение и заранее говорил, что все будет ужасно — но правда остается правдой. Даже со своей стойкостью, он был воспитан и вырос во вполне комфортных и хороших условиях, никогда не испытывая особого стресса, но... — Твое место подо мной. — Хриплый, тихий голос. Сяо Синчэнь вздрагивает, прежде чем поднять голову и слегка испуганно уставиться на его обладателя — молодой человек, на вид, кажется, даже младше его, но по татуировкам, мышцам и пирсингу такое вовсе не сказать. Тот был полной противоположностью Синчэня — а еще он теперь мог отчетливо оглядеть обшарпанные стены, двухуровневую кровать и в целом унылую, серую обстановку. Ну да, кто же даст преступникам хорошие условия, особенно тем, кто, подобно ему, лишил человека жизни — но... кажется, этот его странный сосед говорил не только о свободной нижней койке — или же такое предчувствие лишь навеяно дурными страхами? Потому что юноша, иначе никак не назвать, улыбался, пусть и клыкасто и как-то странно, но весьма приветливо. Сяо Синчэнь осторожно, словно боится ступать, подходит к своей кровати, так же и начинает ее расстилать — чувствуя всем затылком чужой взгляд. Сосед его не отрывает глаз от Синчэня, что нервирует — но он ничего не говорит, боясь в первый же день поссориться с тем, с кем ему в ближайшее время жить — а еще слышит какое-то странное шуршание, пыхтение, словно от стены что-то отдирают. Странно — он плечами водит, а после, когда его и окликают простым “эй, чувак” — вздрагивает. Потому что на чужих губах улыбка еще шире, а юноша уже спустился со своей постели на его, сидит, словно бы пытаясь просверлить в нем дыру глазами. — Ты мой сосед теперь, получается... Надеюсь, не сбежишь, как прошлый. На тот свет, разумеется, уж шибко был нервный парень. — Очередная улыбка — Синчэня передергивает, но он силится сохранить на своем лице всю ту же улыбку, вовсе и не замечая, как к нему пододвигаются ближе. — А... причем к его смерти нервы? — Шутки о кончине чужой он не понимает — для Сяо Синчэня они все еще жуткие, но вопрос ради... вежливости? поддержания разговора? задает. И жалеет о том сразу же, стоит ему услышать несколько беспечный голос. — А я его напугал. До смерти. Бедолага, стоило услышать ему мой голос, так сразу же начинал дрожать и утыкаться в край своей кровати. А са-ам, подумаешь, такой хладнокровный был, за жестокое убийство целой семьи сидел. Видимо, не такой уж смелый и был. — Юноша хихикнул — а сам Синчэнь мурашками покрылся, ведь действительно опасаясь. — Думаю, мне не стоило спрашивать подробности вообще... — Синчэнь бледнеет —- еле выдавливает из себя эти слова, пока в ответ слышит лишь беззаботный смех. Его интимно приобнимают за плечи, другой рукой начиная играться с прядью его волос. Так, словно бы ничего не происходит, лишь соседский мальчишка рассказывает о том, как с друзьями недавно прыгали с тарзанки. — О, не бойся. Он просто отказался соблюдать мои правила, вот так и... закончил. Я уверен, ты у нас послушный мальчик, уж очень вид у тебя такой... — Юноша задумывается, даже хмуря свои брови, после чего вновь сверкает улыбкой — и шепчет прямо в ухо —...примерный. Если ты не будешь соблюдать правила, тебя, знаешь ли, вся тюрьма будет нагибать... А так — только я. Ты ведь не хочешь пойти по кругу? — Синчэнь холодеет — особенно тогда, когда ощущает, что расстегивают его вверх, скользя горячими руками по груди, тискают по-хозяйски соски. Он отшатывается — невольно от себя и отталкивает, с расширенными от ужаса глазами и совсем бледным лицом. — Что ты вообще творишь? Надзиратели это так не оставят, я буду кричать. — Голос срывается — дрожит, а сам Синчэнь и не понимает, что говорит уж слишком клишированные слова. Не те, которые, по сути, стоит говорить, но... Юноша сильнее. Синчэнь это понимает отчетливо, просто смотря на развитые мышцы и силу, с которой его обнимали. Только вот улыбка с чужих губ пропадает вовсе, даже хмурость появляется. — Кричи не кричи, им все равно... Но если ты будешь кричать, то лучше мое имя. Сюэ Ян. Как ты выживешь тут без покровителя, такой глупый и наивный? А я ведь его предлагаю, не просто насилую... Ты сам отказался от моей нежности, я не посмотрю, что это твой первый раз. — Синчэнь не успел и понять все, что ему сказали — лишь ощущает, как вмиг руки его заломили, прижимая те к постели, а после и просто разорвали рубашку — так, потому что Сюэ Яну так захотелось. — Да прекрати, кто так вообще деламф-фх-х... —Да кто станет его слушать? Просто затыкают — банально затолкав собственные же его уже остатки футболки в рот, заставляя его широко раскрыть. А его уже даже не раздевают — просто стягивают штаны, разводит ноги широко — так, чтобы вклиниться меж них, возбужденно вздувшимся пахом прижаться ближе. — Какой же ты ладный, стройный... Меня аж трясет, я так хочу тебя выебать, Синчэнь. — Интимный шепот — пока пальцы спешно мнет меж его ягодиц — просто так, без ничего, явно слегка одержимо шепча — словно действительно изголодавшийся по сексу озабоченный; Синчэнь не может на это смотреть, но не может и что-то сказать, лишь давится тканью у себя во рту, пытаясь ее как-то выплюнуть, не хочет ничего из происходящего, голову поворачивает только, утыкаясь в подушку — ужасно, тяжело, мерзко ощущать чужие прикосновения — и не от того ведь, что это мужчина, а от того, что происходит вот так — без согласия, в задрипанном матрасе, который при каждом дыхании скрипит, под сомнительные комплименты и слова этого насильника. — Ты ведь целый небось, да? Узкий должен быть пиздец... Ну ничего, я о тебе хорошенько позабочусь... Ни одна мразь из любых группировок тебя и тронуть не посмеет, будешь лично моей подстилкой, ну как, хорошо же? Самое время благодарить меня стонами. — Шепот в его кожу — пока кусают ее, ставят отметки болезненные и уязвляющие его гордость — хотя, казалось, какая гордость в такой ситуации и в таком положении? В него вторгаются — пальцами, с чем-то липким и влажным на них, так, что он начинает хрипеть от боли — дергается всем телом, пальцами ног сжимает постельное белье, совсем раскрасневшийся от стыда и гнева — возбуждения нет, да и какое оно вообще может быть, когда его так насилуют — буквально, входят двумя пальцами, внутри его их раздвигая на манер ножниц, раз за разом скользя внутри — противно и мерзко, заставляет лишь дрожать и тихо скулить, а ведь над ним потешаются, смеются, откровенно любуясь реакцией — да и после добавляют беспощадно еще, начиная подготавливать — а после и пальцами разводят анус. Не то, чтобы Синчэнь ожидал удовольствия, ведь и вообще не думал, что такое может произойти, но хотя бы ожидал, что не будет так больно — но сам весь скрючился, заскулил невольно, сжимаясь — на это услышал лишь смех и более жесткое вторжение; его словно раскаленным ножом изнутри терзали, раскаляя, растягивая и насаживая. Больно — настолько, что невольно брызнули слезы, а его бедра лишь сильнее стискивают, явно оставляя следы, вторгаясь — сильно, жестко, не оставляя места бережности и нежности. Да, он врач, он знает, что подобное и не должно быть плавным, но, но... Неприятно — пахнет железом, его точно там где-то внутри разорвали до крови, ведь в какой-то момент все началось ощущаться уж куда сильнее, куда хуже — Синчэнь весь содрогается, не в силах стерпеть, мычит что-то через ткань во рту, даже сам не понимая, о чем там себе молит — и ведь мечется, тщедушный и бессильный, в руках чужих. Сюэ Ян не насыщается одним разом — переворачивает его, берясь за талию, резко, сильно, чтобы потом приподнять ягодицы, заставляя уткнуться головой в продавленную подушку — тяжело и неприятно. Его начинает вести по всей постели при каждом толчке, скрипы слышны куда сильнее. Синчэнь уже давно перестал вслушиваться в то, что говорит этот насильник — пытается лишь пережить это унизительное, невозможное происходящее. Горько, настолько, что кровь вместе с тщательно сдерживаемыми слезами подступает к горлу. Отвратительно — он, кажется, в конце концов и сознание теряет. При пробуждении темно, все ноет — тяжесть чужого тела на своем ощущается слишком уж противно, а липкое ощущение куда ужаснее, чем тепло юноши. Сяо Синчэнь пытается как-то отодвинуться, но сам он едва ли может это сделать. Ему... так горько — настолько, что он не замечает смятую-сжатую бумажку, в кусочках которой проглядывается его собственное лицо. Он слишком поглощен ощущением своего разбитого тела и глотанием беззвучных слез — ему так... невыносимо.