Несколько слов о любви

— На колени. Ноги подкашиваются сами собой, стоит услышать этот голос: хриплый, жесткий и бескомпромиссный. Внутри все самой перекручивается, а Сяо Синчэнь на грани того, чтобы не встать в молитвенную позу. Ему нравится — а еще больше смущает, что румянец заливает щеки. Иногда милый друг бывал... страшным — его словно бы окружала какая-то сила, возможно, аура, ореол, ощущение — такое, что дышать становилось трудно, трудно было ослушаться или что-то не так сделать. И... это странно будоражило, вызывало в нем дрожь; Сяо Синчэнь не мог понять, почему же так происходит, но ничего не мог поделать ни с собой, ни со своей реакцией. — И почему же ты, столь ничтожное существо рядом со своим господином, все еще не принял положенный вид? Неужели за время отсутствия моей милости совсем позабыл все мои правила? — Мужчина сглатывает — перечить нельзя, оправдываться нельзя; а еще натужно трещат какие-то ткани его одежд, тесемки, ведь он торопится. Ему едва ли хочется быть наказанным — а еще он уж слишком хорошо знает о чужом нетерпении. На коже наверняка остаются следы после того, как он так сильно дергает ткани. Сяо Синчэнь не чувствует, но знает: на него с м о т р я т. Так, будто разглядывают свою вещь, проверяя на целостность. Щеки невольно окрашивает стыдливый румянец — ведь около его ног вся его одежда кроме штанов; милый друг любит самолично их либо снимать, либо не снимая... забавляться. — Ну-ка... Не позабыл ли о том, как нужно ублажать своего господина? — Даос совсем не мысленно стонет — ох, подобные речи и обращения уж... слишком; все его праведное естество бунтует от такого к себе обращения, дрожит в несоразмерном... стыде? Возмущении? Но и так же, как и в самый первый раз, когда с ним обращались подобным образом, он не говорит ничего; лишь прикусывает свою губу едва ли не до крови, ощущая, как внутри все перекручивает. Приятная слабость, что растекается по телу вместе с теплом, горячее дыхание и невозможность противиться; даже если мысли его останавливают, пытаются привести в чувства, они слишком быстро улетучиваются. Под этим гипнотизирующим голосом; под этими руками, что зарываются нещадно в его волосы, так унизительно подползшего ближе, тянут болезненно шпильку, чтобы уже непосредственно на пальцы намотать крепкие пряди; под этим одуряющим запахом. Сяо Синчэнь сходит с ума — и абсолютно добровольно. — Этот слуга счастлив от того, что своим недостойным телом может принести господину пользу. — О, что за слова срываются с его губ — стыдно, до жути, но ласка этой рукой, что поощрительно потрепала по волосам, словно какую собачку, слишком уж желанна. Сяо Синчэнь не понимает, почему он так говорит, почему делает такое — но он абсолютно зависим, пусть после и будет вновь и вновь себя корить. Он — под дурманом, и название его — вожделение. Столь ужасно великое, что никакими медитациями не согнать, все помыслы и желания лишь о чужом теле, о чужих касаниях. Даос так порочен — и лишь усугубляет свои грехи, когда склоняет голову, целует крупную головку своего милог-, нет, господина, чтобы после медленно в себя принять внушительный член целиком. Первое время вообще таких действий он давился, не мог вобрать в себя полностью, но сейчас это происходит проще. Горло расслабить уже привычно, как и сглотнуть слюну, чтобы пропустить глубже в горло — о, рваный выдох становится ему лучшей наградой. Только вот лишь подобное господину никогда не будет достаточно. — Кажется, ты действительно забыл все мое ученик. Ну что еще можно было ожидать от низкого слуги? — Сяо Синчэнь давится и мычит, когда с его волос переходят на уши и натягивают его горло на чужой член прямо так — резко, сильно, не оставляя и места для того, чтобы он не мог не вбирать. Пусть он это уже проделывал множество раз, принимать в себя столь внушительный член в таком темпе — сложно. Он не удерживает в себе ни слюну собственную, ни смазку чужую — все течет по его мягким губам, заляпывает подбородок и стремиться к ключицам. Синчэнь чувствует себя слишком грязным, всхлипывает, от того слышит довольный рык — о, при этом его теплое, влажное горло сжалось сильнее, доставляя куда более приятные ощущения. Мужчина чувствует, как дрожат его руки, на которые он оперся, как подводит его тело, лишь сильнее головой насаживаясь, ведь и самого себя удержать не может. Становится так постыдно хорошо — от того, что так тянут, от того, что с ним так обходятся. Все прекращается все так же резко, как начинается — горячий, сочащийся жидкостями член проходится по его губам, щеке и носу, когда его отпускают, проезжается по лицу, оставляя на нем следы; он не осмеливается их стирать, ведь наказания страшат; просто тем, что во время них он не может прочувствовать все эти ощущения. — Господин... — Синчэнь не успевает продолжить — его хватают за щеки, надавливают на те, заставляя зажмуриться от неприятных ощущений. К его лицу приближаются — но, конечно, ему, грязному слуге не позволено целовать своего господина. — То молчишь, когда нужны твои извинения и мольбы, то говоришь тогда, когда тебе не положено, да и сам вовсе позабыл главное в твоем существовании, что может принести пользу лишь тогда, когда тело твое служит мне. — Недолгая пауза — даос трепещет в страхе, стоит услышать капризные недовольные нотки в чужом голосе. Тут же словно обливают холодной водой, он бледнеет, не смея поднимать голову — рассердить господина действительно... страшно. — Надеюсь, ты действительно себя готовил, потому что прямо сейчас тебе нужно встать в позу для наказания — о, и я приступлю к нему без малейшего промедления. Любое мое к тебе внимание для такого, как ты — благословение. Мужчина не смеет ничего излишнего сделать или сказать — знает, что промедление будет наказываться еще сильнее. Лишь стягивает дрожащими пальцами собственные штаны, да и утыкается лицом в подушку — плечи, руки и часть груди прижаты к постели, а ноги широко раздвинуты, чтобы меж выпяченных вверх ягодиц все было видно очень хорошо. Краска приливает к лицу — особенно тогда, когда грубый в ощущениях палец проводит по краю подаренной не так давно господином затычки, которая была в нем. О небеса, как же стыдно — но именно о своем благочестии он, в такой позе, не может думать. Просто от того, что на затычку нажимают сильнее, вдавливают в его тело, едва ли не заставляя полностью поглотить. Да и после поднимают его руки, связывая их неожиданно появившейся веревкой у него за спиной; теперь Синчэнь может опираться лишь на свои плечи; он уже часто дышит, а его собственная плоть крепка была уже при приказе встать на колени. Шлепок — даос дергается всем телом, за что получает очередной, злобный рык о том, что ему не разрешали двигаться; а еще за яркими ощущениями он совсем не слышит хлюпанья масла в чужих руках, ощущает лишь единый толчок — о, внутри него штуку так резко убрали, да и после нее его полностью заполнил чужой член. Обжигающе горячий, распирающий его; заполняющий ровно столько, чтобы он начал скулить — о, он знает, насколько может быть хорошо... — Что же это ты тут... разлегся? — Голос чужой практически не срывается, пока на ягодицы обрушается очередной шлепок, от чего Синчэнь глухо стонет и сжимается. — Двигайся, гуль тебя дери, бесполезный. — Очередной всхлип — и ведь даос действительно начинает мелко и в меру быстро покачивать бедрами — насаживается, стараясь угодить, стараясь найти именно то место, где он сам будет дрожать от пронзающих тело ощущений. Только вот запах воска не сулит ничего хорошего. Ощущения непривычные, слишком, он вздрагивает всем телом, безвольно прогибаясь сильнее — на то получает шлепок, запрет на то, чтобы он так реагировал и останавливался. Спину украшают подтеки воска, что застывают на теле довольно быстро, стягивают кожу — о, но на паре капель не останавливаются. Руки чужие скользят к члену его, пока со свеч все так же капает воск, а его самого коротко и резко берут, шлепая кожу о кожу, а яйцами о его; кольцо чужих пальцев зажимает его плоть около головки, как раз тогда, когда он был готов излиться. Ему не дают кончить — Сяо Синчэнь скулит и умоляет о наслаждении, насаживаясь, потираясь о ладонь; но ему того не дают, зажимают, обращаются даже уж слишком грубо, едва ли не туша огонь со свечи его телом, втрахивают в постель, от чего та совсем скрипит — а еще наваливаются всем телом, склоняясь к уху, ни на секунду не останавливая шлепки по ягодицам, уже давно по болеющим от столь многочисленных и сильных ударов. — Любишь ли ты меня? — Рык — даос почти и не понимает, что ему говорят, пытается развернуть голову, хнычет и дрожит, уже давно совсем готовый. Но он знает — пока он не будет молиться, кричать о своей любви, ему ничего не дадут; мужчина давится своими стонами, ведет бедрами назад, да и во всхлипе отвечает. — Люблю... — Скомкано, сдавленно, ведь вовсе сейчас не до слов. Но его заставляют кричать — тогда, когда в истерзанные ягодицы впиваются пальцами, тянут, царапают, даже слишком сильно — запах крови уж очень стойкий. — Любишь?! А так? — С вызовом, с гневом, причиняя ему боль — рука все так же царапает его кожу, кажется, желая и вовсе оторвать от его тела кусок; в Сяо Синчэне все смешалось, и удовольствие, и боль, лишь невнятные стоны отдаются. — Люблю!... — Простое “да” никогда не принимали — и лишь больше за то терзали; а еще рука чужая отстает от его ягодиц, стискивается с силой на шее, так, что даже он ощущает выступившие вены — а еще задыхается, пока ощущает ярость чужую, что прорывается и в движениях чужих бедер. — А таким любишь, гребанный святоша? — Тяжело дышать, стонать; но в голосе чужом такое отчаяние, такое желание, а ведь Сяо Синчэнь действительно всей своей душой. — Люб-...кха, лю... — Не может нормально выговорить — но зато содрогается всем телом, ведь пальцы его шею отпускают тогда же, когда и сжимают в других ствол его члена; о, ему достаточно, даже слишком, он кончает, понимая, что делает влажной под собой постель, но не может, не может не изливаться тогда, когда простимулирован так — и вздрагивает всем телом вновь, когда ощущает горячее семя в себе. На него наваливаются — и рукам, и телу становится тяжелее, а в пропитанной непристойным запахом комнате раздается два учащенных дыхания. И довольно скоро из него, все еще не отошедшего, выходят, развязывают веревку, ласково проводя по затекшим рукам и оставшимся следам — а еще утягивают за собой на сухую сторону постели, обнимают, со спины снимая рукой воск. И целует с великой заботой в лоб, пока Сяо Синчэнь трепетно прижимается к своему милому другу, что все еще хранит тепло — словно спрятаться желает в чужих руках. — Все хорошо, даочжан... отдыхай. — И поцелуй — ласковый-ласковый, под которым хочется расплакаться от нежности. Сяо Синчэнь верит — и тянется сам к своему чудесному человеку, чтобы в его руках забыться усталым сном. Действительно... все хорошо.