Несколько слов о любви

Милый друг целовал горячо и страстно — Сяо Синчэнь вовсе и не понимает, как он все еще держится, как вес тела еще не опал на руки чужие. Пылающие, шероховатые и мозолистые, но такие нежные в своей собственности. О, как его трогали, как с ним обращались!... Проходились по его трепещущему телу, чтобы так непристойно сжать под ягодицами, прижать к себе — чужое желание вовсе не шутка, даже через столько слоев одежд оно ощущалось. Даос не мог этого стерпеть, он был окрылен чувствами, неопытный, юный и жаждущий. — М-милый друг, стой, — очередной шумный выдох, когда заклинатель все еще пытается прийти в себя, сжимает чужие плечи и отвлекается от поцелуя, а на губах его остается влажный след. — Постой, не здесь, не сейчас... — Его ли слушают? Вовлекают в очередной поцелуй, буквально душу выпивают, целиком и полностью, не оставляя для него самого. И дыхания смешиваются, уже не понять, где чей выдох — ах, Синчэню не нужно дышать, он обладает соответствующими практиками, но едва его губы отпускают из добровольного плена, он хватает кусками воздух, словно бы задыхается. Весь распаренный, пунцовый, лишь голову запрокидывая, от того опираясь на стену сильнее. Дрожь проходит по телу, пока на шее его остаются следы — жадные, ненасытные губы не хотят оставить ни одного целого участки кожи. — Мой хороший, хватит... прошу, позже... — Сяо Синчэнь наивен — но не настолько, чтобы не понять, что происходит, не настолько, чтобы не чувствовать руки, которые проходят в его одеяния. Юноша, что так восхитительно (о, подобное не может не вызывать в заклинателе слабости) принялся за него, наконец, отвлекается, когда Синчэнь, оттягивает от себя его, пусть и ощущает, как чужая плоть действительно упирается в его бедро, но... — Я обо всем позабочусь, давай... в более удобное время... — Уже слышится и топот ног а-Цин; и правда, продолжать так дальше и смысла нет, от того... даос просто сбегает — от своего смущения, оставляя милого друга так. *** Милый друг злился — правда, это было заметно по его раздражению в течении уже нескольких дней. А-Цин откровенно не понимала, что произошло, а Сяо Синчэнь лишь виновато улыбался, алел трогательно на щеках и стараясь как-то притушить чужую досаду. Получалось, откровенно, плохо, но он старался. А еще в один день, почти спокойный заклинатель взял милого друга за руки и повел за собой — к тому времени тот уже был готов одними своими словами убивать людей и подобное явно не сказывалось хорошим образом на атмосфере у них дома. Однако теперь даос был уверен, что справится с чужим негодованием — потому что Цин-Цин удалось устроить в одну школу, которую на старость лет открыли богатые купцы, а сам Синчэнь оббегал за эти дни несколько лавок, чтобы взять все самое нужное и лучшее. — Хо? И что это такое? — Все же, румянец проступил — Сяо Синчэнь выдыхает, пока проходит в середину комнаты, слегка качает головой и опускает руки. Милый друг явно удивлен, это ясно по его голосу — заклинатель лишь улыбается на такой вопрос, самую малость смущенный. — Я... даос, а у нас есть некоторые практики и правила... — Заклинатель чуть мнется, шумно выдыхает, пока берет за руку вновь, предвидя чужие возмущение тем, что он начал говорить о таком. Все же, об их праведных практиках весьма устоявшееся мнение, от того и некоторые их подробности могут быть для него слишком неожиданными. Мужчина укладывает палец на чужие губы, чтобы призвать к молчанию, улыбается. — Есть и те, которые касаются... близких отношений между мужчиной и мужчиной. Сведущ ли ты в них? — Вопрошает — а еще ближе к себе притягивает юношу, чтобы насладиться его теплом, потереться носом о чужой нос так невинно и нежно, словно бы сейчас не он буквально подготовил им место для плотских утех и не он сейчас о том говорит, не он время им выкроил наедине и не он подготовил даже некоторые материалы. — Неужели ты думаешь, что в сексе опытнее меня, даочжан? — Откровенность чужих речей обжигает — Сяо Синчэнь вздрагивает, слегка качает головой, пока горячие руки, столь им обожаемые, скользят по его рукавам, чтобы притянуть к себе за талию, прижать к телу. Заклинатель шумно выдыхает, слегка качает головой, да и целует осторожно в шею милого друга. — У меня нет практического опыта, но я знаком с теорией, с тем, как будет легче и лучше для здоровья... Будешь слушаться меня? — Громкий хмык; Сяо Синчэнь не знает, что столь обожаемый им человек ранее ни разу не думал о том, как доставить другому человеку удовольствие в близости, о том, чтобы не причинить вред партнеру. От того и согласие, данное милым другом, заставляет его удивленно-радостно приподнять брови — все же, приятно, что ему доверяют настолько. — Ну давай, даочжан, покажи мне, как трахаются даосы. — Сяо Синчэнь вновь вздрагивает, поражаясь с похабности, но сам усаживает лишь на постель, да и встает перед своим милым сердцу человеком, а сам красный-красный. — Перестань такое говорить... Я не знал, как тебе будет приятнее, поэтому я... в обычной одежде. Как ты хочешь, чтобы было? — Вопрос, но ответа Синчэнь не дождется, ведь его тянут за цю на себя, заставляя упасть на колени, от того положения и увлекают в поцелуй — в тот, от которого у него всегда тянет что-то тяжелое в паху. Заклинатель руками обвивает чужую шею, приобнимая, слегка потирается. И ведь уже извиняется — рукой робковато, слегка смущенно скользит к низу чужого живота, чтобы пригладить, сделать лучше. Не сказать, что удалось ему это, ведь выдохи стали лишь тяжелее, а поцелуи резче. Но даос покоряется — раскрытый, его раздевают, словно любимую наложницу — за каждый слой, за каждый оголенный цунь парочка поцелуев, что не дает ему остыть. Вечно терзаемый холодом сейчас он чувствует себя необычно — словно полый изнутри, весь горящий от страсти, от желания, что внушает этот человек. О, едва ли он когда-либо так любил, так хотел чего-то!.. Отстраненный от мира мирского, от страстей, от того и накатывает все ощущения разом. Сяо Синчэнь чувствует себя сейчас слишком жадным — тогда, когда губы оставляют вновь метки, скользят по его нагому телу, заставляя раздвигать ноги. Он послушен — ох, хорошо, когда его трогают, ласкают. Впрочем, едва ли он может только принимать; и сам принимается пришептывать о своей любви, пока руки распутывают завязки мудреные, изучающе скользят по чужому телу. Да, он трогал, тогда, когда обрабатывал раны и в целом ухаживал, но не так, чтобы узнать. Сейчас же — знакомится — с этими изящными изгибами, сильными мышцами, которые под его руками лишь каменеют — ох, пусть и хорошо сложен, но и ран не счесть. Даос о них жалеет — зацеловывает шрамы, пока вручает в руки чужие бутыль прохладным с маслом, да и шепчет куда-то в кожу, направляя. — Разотри, разогрей в руках... Не жалей масла, лей на руки, на кожу, чтобы помассировать, вторгнуться пальцем, размять меня изнутри... сначала одним, после я буду говорить о том, когда и еще... — Ох, стыдно — но о таком говорить важно, пусть так и нетерпелив его милый друг, пусть так рычит себе под нос, кусает за плечо, оставляя рьяно свой след — болезненно, но горячо — и за ощущениями этими замечает лишь то, как его начинают разогревать — подготавливают, круговыми движениями проходясь около ануса, смазывают хорошо и крепко — так, что Сяо Синчэнь лишь тихо ахает, когда внутри оказывается палец. Не сказать, что больно, лишь необычно — сам же он, стараясь унять чужое возбуждение, действиями моля подождать, притирается своей плотью о чужую, заранее оттянув штаны. — Да... ты можешь быть немного.. Мнм-м.. резче, чуть правее... Нужно расслабить мое тело, меня, чтобы вошел второй... — Тихий шепот на грани выдохов. Конечно, он чист, он подготовил и себя, пусть даже так тяжело принимать в себя, он напрягается невольно; но ощущения, что проходятся по собственному его члену, заставляют его об этом дискомфорте забыть — от того он и не чувствует, как уже и два пальца внутри него, скользят, резко, сильно, раздвигаясь и на манер ножниц; он уже и тихо начинает постанывать, качает головой, прикусывая свою губу. — Так — хорошо... ха-а... можешь еще, чуть больше... масла и пальцев, когда... ох-хн-н... уже три, то можно... — Он не можно уже внятно говорить, утыкается лбом о чужое плечо, слегка сотрясаясь. Он не совсем понимает уже себя, свое поведение, ведь раз за разом ловит себя же на том, что бедра его невольно подскакивают, чтобы насадиться самому — о, чуткие пальцы нашли и его простату, от прикосновений к которой приятно. Сяо Синчэнь не понимает, когда его опрокидывают на постель, заставляя раздвинуть ноги сильнее, уложить их по сторонам от себя, согнутые в коленях. Милый друг склоняется над ним, чтобы подарить долгий, жаркий поцелуй — и мыслей совсем не остается, заклинатель не успевает и рассказать о том, чтобы смазали дополнительно перед входом — не успевает просто от того, что прогибается всем телом, едва ли не кричит. Да, он подготовлен, хорошо, долго, так, что желание чужое достигло максимума, ведь так пульсирует в его нутре, когда раз за разом врывается в него. Непривычно, его внутренние стенки растягиваются, заставляя его содрогаться — и ноги его невольно за чужой спиной скрещиваются, притягивают к себе. Даос уже не улавливает — о, он и не хотел все по практикам все сделать, но даже те крохи из его головы вылетели — такое безмерное удовольствие, которое заставляет выгибаться, стонать и расцарапывать чужую спину своими подстриженными ногтями. Приятно, безумно, безмерно — Сяо Синчэнь ощущает, как становится влажной под ним простынь, как тело все его дрожит, покрывается испариной. Голос его не слушается тоже — лишь губы, искусанные в поцелуях, могут шептать о том, чтобы не наполняли его семенем — отрывисто, едва понятно, стараясь лишь донести. И... взрыв; Сяо Синчэнь просто внезапно осознает себя на том, что он просто существует и не существует одновременно, что едва ли на мельчайшие частички рассыпляется — становится блаженно, так, что не хочется из этого состояния никуда уходить; такого никогда не было, и... всхлип лишь срывается при мысли о том, что т а к о е в дальнейшем у него будет часто.