Несколько слов о любви

Сяо Синчэнь никогда не считал себя святым, да и не стремился к тому – просто жил, как самый обычный даос, по своим принципам, желая лишь познать мир. Но… в последнее время он все больше и больше чувствовал, как менялся. И ведь изменения эти никак нельзя было уловить, понять, что они происходят. Раз – все тот же всем знакомый даочжан Сяо, праведный, добрый и ласковый, что подобно солнцу греет всех своими улыбками; а два – он уже… такой? Изнывающий от совсем не праведного желания, весь… греховный. Так не могло идти – просто от того, что его практики, его учения того не допускали; но он ничего не мог с собой поделать. Сяо Синчэнь был простым человеком, пусть и моральные его принципы были высоки – и что же он тут?.. Совсем себя не узнает – обезумевший, потерявший всякий здравый смысл. Влюбленный – от того душа, тело и сердце пребывают в извечном тлеющем огне, что никак не может потушиться, да и вспыхивает от малейшей искры. Спокойный, словно течная вода, он и не подозревал о том, что внутри него бушуют такие страсти – что он может быть столь пылок, столь… ненасытен? О, и жалок, чрезвычайно – потому что от его праведности ни осталось ни малейшего следа. Он любил – о, как же он любил, так, что отдавал всю душу свою, все свое ничтожное, смертное; желая взамен лишь толику чужого внимания, даже не ответ – от того лишь слаще осознание привязанности взаимной, приятнее слова чужие и касания. Ошеломляющая правда – а еще зависимость – буквально, от своей любви, от своего милого друга. Она порождала и чувство тоски – самое начало сладострастного чувство, когда даже на минуту расстаться не выходит, не желается. И ведь почти было и так, даос от самого себя не ожидал такой липкости, да такой, что ни секунду без ласковых касаний, поглаживаний и невинных поцелуев протянуть не мог. А вот чужие поцелуи и касания… и вовсе не назвать пристойными. Синчэнь пылал – ярко, страстно, каждый сущий день и ночь, настолько, что он сам, его тело привыкло к этому будоражащему удовольствию, к этой затаенной дрожи и приятной слабости; о, лишенный ранее плотских утех, заклинатель слишком сильно окунулся в них – да так, что не вырваться. Запретный плод оказался слишком сладок, а он слишком слаб перед чужими прикосновениями. От того и сейчас – когда его милому другу пришлось по делаем уехать на пару дней в другой город, Сяо Синчэнь… изнывал. О, прирученный к чужому присутствию, он ворочался по своей постели, вовсе не имея желания спать – потому что желания другого рода довлели над ним. Даос действительно хотел поехать вместе со своим суженным, но тот мягко отказался – Синчэнь не стал настаивать, уговоренный сладкими словами и дурманящими действиями; да и проводил, снастив необходимыми для дороги вещами. Но отсутствие милого друга сказывалось на жизни слишком сильно; особенно по ночам. Сяо Синчэнь порицал самого себя – но не мог остановить себя от того, чтобы не выпустить наружу свою рубашку, ослабить завязки на своих домашних штанах, оттягивая их вниз вместе с бельем. Все лицо горело – Синчэнь это чувствовал явственно, вздрагивая от того, как становится теплее подушка; и тлеющие угли его искрометной страсти загорелись пламенем. Потому что смаковать приятные ощущения, постыдные воспоминания о том, к а к его ласкали, оказалось слишком приятно; он все еще был неопытен, от того лишь воспоминаний – другого практического или теоретического материала и не было – уже было достаточно. Его член стоял – колом, твердый и горячий, стоило лишь вспомнить о том, как самого его стыдили за подобную реакцию. Раздвигали его ноги, с силой, да и нагло смотрели, трогали и гладили – как гладит он себя сейчас. Ладонью обернуть ствол, провести сверху-вниз, оттягивая нижнюю плоть, да и растереть выступающую смазку. Когда же? Когда же он докатился до того, что стал делать подобные вещи? Но слишком хорошо, даос прикусывает свою губу, слегка мотая головой пока с поистине влажным звуком вновь и вновь проводит по стволу. Уже после обхватывает головку ладонью, чтобы дергать бедрами – толкаться буквально, чувствуя едкий мускусный запах, а сам сдерживая стоны – а-Цин может проснуться, а это… а-ах, не очень… хорошо… Только вот мысли вовсе путаются – не до бичевания самого себя, не до того, чтобы беспокоиться о том, чтобы его не поймали – а еще… этого мало. До одури мало. Потому что он привык к иному – к тому, что не он, что его берут; пусто в голове, пусто в теле – от того и… скользит перепачканной в смазке ладонью ниже по своей промежности, гладит, выгибается от того, какие ощущения его прошибают; ведь и мнет самого себя, так непристойно и жалко. О, он внутри горячий, узкий и расслабленный – его милый друг о том заботился очень хорошо, от того и палец, сначала один, но после и второй, входят плавно – словно так и надо, словно само тело обретает нужное ему – очередной томный стон. Заклинатель плохо знает свое тело в этом аспекте, но хорошо помнит чужие действия – и подражает им, имитирует. Толчок, еще один – мять на стенки податливые, чтобы найти чувствительное место, а после и начать его стимулировать, толкаться и гладить, едва-едва доходя пальцами. Потому и надо больше, длиннее – мужчина едва ли скрючивается, чтобы себя удобнее т р а х а т ь, прикусывает уголок подушки, да и… просто и другой рукой себе надрачивает – о, как ужасно, преступно приятно… Сяо Синчэню и не надо многого – само по себе подобное действие его возбуждает безмерно, то, что оно ото всех втайне, то, что ранее того не делал… Все для него оказывается слишком; он изливается прямо в свою ладонь, бурно, чувствуя, как под его семенем и намокает постель. О небеса… до чего же он дошел, что же он творит?.. Так бесстыдно – а еще… так и чудится усмешка его милого друга. Какой же он развратный…