Несколько слов о любви

Сяо Синчэнь не особо значение каким-то числам придавал — о, нет, речь идет вовсе не о тех сакральных, в которых содержится некий смысл для вселенной; его, как человека, не особо волновали памятные или исторические события. Просто от того, что у него была заклинательская, очень долгая жизнь — практически и бессмертная, ведь и потенциал к тому у него был тоже. От того... у него нет никаких значимый дат, праздников, которые он отмечает; лишь для своей маленькой семьи старается сделать приятное, про себя и забывая. Впрочем, то и не особо интересовало его младших — впрочем... не сказать, что все именно так. Потому что когда его возлюбленный спутник в один из солнечных дней с хитрым тоном у него вопрошает, знает ли даос, какой сегодня день, Сяо Синчэнь откровенно недоумевает — чуть склоняет лишь голову, ведет неопределенно плечами и старается припомнить что-то этакое — милый друг иногда такое выдавал, надумав самому себе различное. Синчэнь так и сказал — что не помнит, за что и просил прощения с покаянным видом. ...и, признаться, юноша на это действительно загрустил. Сяо Синчэнь буквально прочувствовал, как опустились игривые его плечи, да и голос потускнел. Даос просто захотел... утешить его, как-то помочь, загладить свою вину? Потому что ощутил, что словно бы ребенку великую радость испортил, из-за чего стало действительно неловко — заклинатель откладывает в сторону свое рукоделие, тянется, чтобы приобнять своего милого друга. — Я... о чем-то позабыл? Расскажи мне, я постараюсь свою вину загладить. — Ласково выговаривает, когда тянется, чтобы мазнуть губами по чужому виску, потянуть к себе в объятья. И ведь выдыхает, терпеливо дожидаясь ответа, пусть и сам слегка натянуто улыбается. — Ничего, даочжан... Просто я не ожидал, что ты, такой внимательный и заботливый, такое позабудешь. — Растерян, и правда. Но Синчэнь все равно не понимает, качает головой, пока словно бы наблюдает за уговаривающим самого себя Сюэ Яном. Вздыхает тихо, все так же поглаживая того по спине, словно бы таким жестом хочет извиниться, возможно, добиться и чужих слов о том, что не так? — В следующем году с тебя стребую тогда сполна, даочжан. А это... понимаешь, ровно год назад мы сошлись, поэтому я и подготовил тебе некоторый... подарок. Думал, ты не забыл... — А заклинатель дара речи лишился. Просто от того, что от своего босяка, который и ведь не знал к себе хорошего отношения, такого и не ожидал — удивительно, поистине, он и не думал, что... — О небеса, мой милый друг... я даже не думал, что ты... таким озаботишься... — Воркует, слегка мотает головой, да и тянет к себе поближе, чтобы напитаться этим запахом, потереться, отыскать чужую руку — для того, чтобы в поддерживающем жесте сжать пальцы, стиснусть. Для а-Яна, его а-Яна, это было важно, он знал, он отмечал и готовился — как же он мог не млеть, все еще боящийся в глубине души того, что с ним просто играются? От того и сладость растекается по телу его, заставляя так глупо улыбаться и смеяться от счастья — просто от любви, что его переполняла, выливалась из нее вовсе; он тянет к себе ладони, потирается о них щекой, едва ли не скуля от чувств, что его распирают. Милый, милый, такой славный, что не хватает слов, не хватает жестов для того, чтобы все описать ему все. — Ладно. Это неважно, а-Чэнь, лучше пойдем, я покажу тебе, что приготовил. — Сяо Синчэнь кивает послушно, даже не замечая чужую оговорку, приподнимается, когда его тянут. Ему... действительно и любопытно, что для него припасли, а Сюэ Ян так мило сжимал его ладонь в жесте поддержки, словно бы заранее... о чем-то просил? Они не выходят из дома, Чэнмэй лишь в одну из комнат его подводит, в которой раньше жил лишь он, а сейчас они оба; Синчэнь удивляется еще сильнее, ведь и не чувствовал, что что-то изменилось, было — да и качает головой, когда его просто усаживают на постель. Заклинатель с любопытством голову приподнимает, но это и без надобности — берут обе его ладони, да и сжимают, прежде коленями на пол сев — словно бы хочет заранее успокоить, уговорить. — Даочажн, я знаю, ты... не очень одобряешь мои методы и мою силу, но... только в ней я силен. Ты доверишься мне? — Заклинателю хочется рассмеяться — если бы не доверял, разве был бы он рядом? От того и гладит ответно по ладоням, пусть и не понимает, что именно желает сделать его возлюбленный. — Ты — душа моя, часть меня, от того я доверяю тебе даже более, чем себе. — Ласково отзывается — и тянется, чтобы запечатлеть поцелуй ласковый на чужих губах, чтобы уж точно убедить. Ловит обратный неуверенный, но все такой же влюбленный поцелуй — и правда, ничего более и не важно, не нужно ему; но слов чужих всех слушается, когда проводят какие-то обряды рядом с ним и с ним. Страшно не было — было любопытно, когда что-то чертили, когда рисовали слегка, шептали слова заклятья. Сяо Синчэнь лишь улыбался, послушно тянулся, делал все, что требовали с него — и ведь даже старался себя сдержать тогда, когда трогали его глаза, ленту, так и норовя стянуть. Это... было уже странно, если откровенно — подозрения его гложили некоторые, но он не высказывался, пока ему не разрешали тоже. А потом... Милый друг просто весь изводился от нетерпения, пока желал скорее узнать чужую реакцию — а Сяо Синчэнь... просто был потрясен. От того, что теперь он... — Я стал твоими глазами, даочжан. Я ведь обещал, верно? — Хитрый смех — а даос весь дрожит, чуть мотает головой — его взгляд вовсе не меняется, окружающая его обстановка не меняется. Их дом... действительно старенький, пусть и довольно уютный и ухоженный; а еще... он видел и себя — ах, как же это вообще возможно, как же это... Он был бледен и слегка исхудал, возмужал, по сравнению со своими воспоминаниями, да и... эмоций было не сдержать вовсе — мог бы плакать, то уже расплакался бы; но лишь дрожит, опираясь о чужие руки; потрясенный ужасно, может лишь широко раскрывать свои же пустые глазницы, приоткрывать рот и пытаться что-то произнести. Стискивает пальцы чужие, тянет к себе, не в силах что-то сказать; и ведь Сюэ Ян понимает это, от того покровительственно прихватывает за плечи, целует в теплую кожу, стараясь успокоить, уговорить. И ведь, даже если не видно, понятно — в восторге, реакция ему нравится очень, заставляет к себе прижимать, чтобы до самого хруста сжать в объятьях. — Что же ты молчишь, даочжан? Не хочешь ли ты... увидеть что-нибудь? К примеру, небо, или, может, цветы или наш городок? — Смех — а ведь даос лишь... тянется, чтобы целовать, видит само свое лицо, столь одухотворенное, очарованное; любовь... его правда красила. — Тебя. Желаю лишь тебя, Сюэ Ян, пожалуйста, покажи мне, как выглядишь ты, как выглядим мы вместе. — С губ срываются слова заветные — и ведь о них после Синчэнь не жалеет, пусть и видит, как румянец проступает на его бледном лице. Милый друг... кажется, и не понимает сразу, что ему говорят, не верит в это — но через некоторое время вновь очередной смешок выпускает, да и тянет к стене в их комнатушке. Там начищенная до блеска медная пластина — ох, своеобразное зеркало, и где же нашел Сюэ Ян подобное, откуда приволок? — Но Синчэнь вопросами не задается — с жадностью разглядывают чужое лицо, тело, словно бы впитывая в себя каждую частицу, стараясь ничего не упустить, сжимает ладонь сильнее лишь, впиваясь пальцами в чужие руки, дрожит. Какой же... какой же его спутник восхитительный — и во внешности, и в этом поступке, когда отдавал ему все, обещание свое выполнял, стараясь ради него. Все, о чем он даже не мог и мечтать. — О небеса, а-Мэй... — Стон — он не может не реагировать так, не может не убрать свое внимание от зеркала — все же, он видит чужими глазами, раз за разом ощущает на себе чужой взгляд, как на него смотрят, любуются — приятно, слишком приятно знать, что он настолько любим. Сяо Синчэнь тянется — пусть и странное ощущение из-за того, что он видит самого себя, свои действия, но... его разворачивают так, чтобы в пластине подобная разница не была так очевидна (Сюэ Ян, его милый Сюэ Ян позаботился даже о том!...). А заклинатель целует — самозабвенно, пылко, как может и на сколько хватает его опыта — горячо, страстно, всю свою благодарность в то вкладывая, подрагивая. Благодарность — одновременно и подарок, то, что он желает выразить, все то, что скопилось в нем. Его не отпускают — подхватывают под ягодицами, прижимают к себе — а Синчэнь это видит, видит, как грубость чужих одежд и рук сочетается с его — и ведь попросту сходит с ума. Ему стыдно в таком положении смотреть на себя, но владелец взгляда вовсе не он, не он властен, от того и не может оторваться — это кажется каким-то... действительно извращением. Некоторое изысканное, ужасно безнравственное действие — он всхлипывает от подобных ощущений, вовсе не контролируя себя, мотает головой — и ведь... Ему и отстраниться не дают, не дают по своей инициативе отойти; но ему хорошо, хорошо очень, даже тогда, когда его разворачивают — прямо к зеркалу, не отрывая жадного — он прямо чувствует — взгляда, и начинают трогать, раздевать. Рука Сюэ Яна смуглая, очень, по сравнению с его одеждами, она заставляет обращать внимание лишь на нее; и она так неспешно, властно скользит по его телу — так, что очерчивают шею, тянет ворот — но не раздевают полностью, утопают в завязках, уже уж слишком умело их развязывая, ленно. Ему демонстрируют его же вид — и, о, небеса, как же это все мучительно и непристойно выглядит. — Что же, даочжан, понимаешь ли ты, как все время предстаешь передо мной? Еще хочешь, чтобы я не домогался до тебя... И прямо сейчас тоже ты такой же; видишь? — Провокация — а ведь действительно, не может то стерпеть, румянится вовсе, пытаясь не смотреть. Но ему не оставляют выбора просто — и не сказать, что такое ему и вовсе... возмутительно. Но его тискают, откровенно, заставляют опасть пояс чтобы ханьфу распахнулось тоже — а после тянется и прямо к прохладной коже, оттягивает легким движением ткани, чтобы раскрыть свою же кожу — и ведь... заклинатель чувствует, как мучительно краснеет — он весь в следах, укусах и засосах — те Сюэ Ян обводит пальцами, демонстрирует словно, что вот, это _его_ следы, его метки; милый друг гордится ими. А еще его целуют — в шею, ласково, раз за разом по коже проходясь, обновляя эти метки — и тянут к себе, потираясь своим членом возбужденным, словно бы показывают, как и что его ощущают; приятно, даже очень, но... чувствовать все это, видеть, как его самого так раскладывают — совсем необычно, заставляет мотать головой и прикусывать губу; о небеса, столь порочно, как же он может так... в накинутых одеждах, румяный, со следами во всем его теле, словно и куртизанка самая дешевая, так стыдно и ужасно — а еще стягивают его штаны, чтобы показать ему собственное же возбуждение — от того Синчэнь отворачивает голову, но не может перестать смотреть — заклинание его милого друга работает просто безотказно, от того слишком стыдно; но ему вовсе и не до того, ведь начинают его уже растягивать — о, это уж слишком хорошо, особенно из-за того, что в него входят, когда он еще собой в зеркале увлечен. Неожиданно — он содрогается, сжимается вокруг пальцев, пусть и смазываются пальцы, пусть он и сам видит, как течет по его бедрам это же масло, как сочится собственный член — о, как постыдно, как позорно... — А сейчас я тебя хорошенько трахну. Смотри, даочжан... — Хриплый голос, Сяо Синчэнь мурашками покрывается, губу прикусывают — а его ногу лишь приподнимают, чтобы было уж очень хорошо видно, весь его член и яйца — о, а еще он слишком хорошо видит, как крупная головка входит в него — он так растягивается вокруг этой плоти, когда принимает ее внутрь себя — заставляет дрожать, мотать головой и скулить — он не может себя контролировать уже, давно забытое ощущение, давно забытые цвета — ах, как же все это давит, как же это все невыносимо... и этого оказывается достаточно — заклинатель кончает тут же, видя, как собственное его семя заливает эту пластину, как оно течет по его коже — ох, но... он дрожит — дрожит, когда сжимается вокруг плоти чужой, толкается в его слабовольное тело; слишком много ощущений. — Уже кончил? Какой ты быстрый, но я еще не насытился... — Голос чужой не срывается, пусть и хриплый совсем; а еще его буквально роняют, на колени, заставляет приподнять его голову, чтобы прямо в зеркало импровизированное уставился — о, какой же вид... он весь алый, в испарине, лицо его блаженное, слишком даже, не то, которое должно быть, и ведь даже и слюна видна — небеса, как же это непристойно... он содрогается весь, все хочет отодвинуть свой взгляд, отойти, но... В этот день эта пластина оказываются полностью заляпана белесой жидкостью.