Несколько слов о любви

Сяо Синчнэь был любопытным человеком — от того все новое вызывало в нем интерес и желание если не опробовать, то изучить полностью. По натуре он был исследователем — оно и сказывалось в его жизни, представляя его в качестве практически всезнающего человека; у него не во всем были глубокие познания, но основы во многом он знал. И как бы то ни было, перед соблазном узнать новое он никак не мог устоять — даже если этот соблазн весьма и весьма смущал. Синчэнь был благовоспитанным человеком, возможно, влияние его наставницы на него оказалось слишком сильным, с ее довольно консервативными принципами и взглядами; заклинатель не то, чтобы против, но, как оказалось, сам мир не совсем соответствует всему тому, чему он привык. Впрочем, он не тот, кто может лезть со своим уставом во все это, поэтому пытается и приспособиться. И к манерам милого друга в том числе. Все же, возлюбленный его был человеком специфичным: грубым, импульсивным и легко злящиймся; словно бы его полная противоположность. От того хотелось смягчить его, порадовать — да и целом Синчэню было удивительно с чужой помощью реагировать на что-то так, как не реагировал бы он. Он находил их взаимоотношения гармоничными — и гармонию эту хотел, собственно, продлить. Все же, она и счастье дарила. От того и совершал те поступки, которые в другое время бы и не осмелился совершить; кто бы мог подумать, что он сам, даос, разыщет мужские бордели — о нет, он верен и телом и душой своему возлюбленному. Но ему, которому дали лишь поверхностные знания об отношениях между мужчинами, по сравнению с традиционным браком, что предписывалось завести для продолжения рода. От того ему... и нужна была помощь? Просто от того, что хотел удивить своего возлюбленного тоже, пусть щеки и горят нестерпимо от нахождения в подобном месте. Впрочем... не сказать, что собственный стыд в итоге ему не окупился — даос стал владельцем парой тонких книжек, устных советов и некоторых масел и вещиц — они, казались, обжигали сами его руки за то, что они есть — но... верно, его милый друг будет рад? Только вот, стоило запрятать многие из смущающих его вещей, так заклинатель столкнулся с одной проблемой: ему, конечно, было указано на то, что и как следует сделать раньше всего, но... Слушал ли смущенный даос уж очень внимательно, особенно когда перешли к подробному обсуждению различных позиций? Все же, то для него было слишком, а те, к кому он обратился, видели его слепоту, поэтому и старались уж все обстоятельно расписать; впрочем... на случай, если он все-таки что-то забудет, то ему и указали соответствующие страницы в книге. Саму книгу ему не прочли — хотели, но судорожно алые щеки Сяо Синчэня и его стремительный отказ, все же, разубедил от подобного. Но в итоге... когда он смог уместиться в одном из уголков дома с книгой в руках, пришло неприятное осознание — никакие знаки и, тем более, картины в ней не прощупывались. Слишком ли тонко наносили чернила, или поверх них обработали, чтобы они держались — неважно, те все равно вовсе не прощупывались. Это был провал. И именно из-за того, что он не мог ничего разобрать (но помнил страницу, ему даже поставили закладку на то место, которое следует изучить первым, чтобы было хорошо и без боли, и нужно было бы ее вовсе в первый раз использовать!), он теперь стоял перед самим милым другом и протягивал ему книгу. Стоило ли говорить о том, насколько неловко ему было в такой ситуации? Пунцовел он излишне, дрожал и едва ли не сминал тонкую книгу, но в своих намерениях был тверд. И на молчание чужое (шокированное, видимо, ибо спутник его обычно болтал без умолку), даос огорошил очередной правдой. — Я хотел сделать тебе некоторый подарок и удивить, но... оказалось, я вовсе не силах прощупать чернила на этой книге. От того... поможешь мне? Нужно подобным образом изогнуться, но я не знаю, как и вообще... У меня есть масло. — Сумбурно сообщает, стыдливо опуская голову, да и ощущая, как книгу у него забирают — и заливаются смешками раз за разом, да и он так и ощущает, как на него поглядывают с явным таким удивлением — да уж, таким образом обращаться куда более смущает, чем если бы он сделал все сам; но что уж поделать. — И что же ты, даочжан, хочешь, чтобы я тебя подобным образом, где тут лежит закладка, взял? — Милый друг спрашивает ехидно, деловито, да и смеется вновь на его кивок — от смеха становится еще более неловко, Синчэнь выдыхает — нет, действительно, это полный провал с его стороны. — Тогда вытаскивай свое масло и раздевайся... Но после даже не смей отказываться от своих слов и от стыда куда-то уползать. И где только нашел эту книженцию... — Синчэнь возмутился бы, честно, но не может ничего сказать — просто от того, что такое уже бывало и спутник его был иногда на него из-за этого обижен. Поэтому заклинатель лишь бутылек ставит на тумбу рядом с постелью; а еще вздрагивает слегка, когда начинает уже снимать с себя одежду. Слегка прохладно, но это ничего — просто он ведь не обычный человек, поэтому и ощущает то, как его едва ли не пожирают взглядом — хочется укрыться от чужого взгляда, раздеться втайне, но какой в том толк? Его же уже видели, и не раз, и поэтому, если сейчас у него и дрожат пальцы и невозможно в общем спокойно это делать, как во время каждодневной процедуры. — Вроде... все?... Направь меня, душа моя... — Тут даже не сжать свои одежды стыдливо, да и хмык он слышит ехидный — да и ощущает, как бесконечно горячие руки касаются тела его, заставляют залезть на постель с коленями, склониться. — М-м, даочжан, ты даже не знаешь, на что подписываешься... Ну-ка, давай, тебе нужно упереться ладонями на постель и выпятить ягодицы, если ты выбрал эту позу. — ...может, все же, ему хотя бы надо было слушать, что из себя это представляет? Но уже поздно, свои слова назад не заберешь, да и если он сделает это, то ему припоминать то всегда (милый друг очень любил насмешничать, пусть в его случае он и старался делать это мягче). От того он сам и упирается о постель руками, в таком... положении лошадки находясь? Все же, таким образом часто случалось ему катать своих младших на спине, кто бы мог подумать, что подобное можно извратить так? — Так? — Пытается удостовериться, мол, может, в другом положении, а тут просто шутят, но... сильная ладонь меж его бедер проходит, разводит ноги, чтобы они крепко уперлись о постель, да и заставляют прогнуться в спине — едва ли не до того, чтобы коснуться торсом постель. О-… а тут еще постыднее, особенно, когда начинают гладить его гениталии — Сяо Синчэнь невольно вздрагивает, прикусывает губу и покрывается мурашками, ощущая, как становится сам по себе мягче и свободнее; а тело его начинает медленно нагреваться. — Вот так, даочжан. М-м, знаешь... эта поза называется собачей, значит, я буду тебя иметь, как свою суку, м? — Кончики ушей загорелись от стыда — заклинатель дергается, но ему не дают как-то отойти, крепко хватают за бедра и льют масло в ложбинку меж ягодиц — втирают его в кожу, с ним ласкают возбуждающуюся плоть, да и не дают ничего сказать — пальцами зажимают язык, не давая что-то говорить тоже, играются с ним самозабвенно. А что же Синчэнь? Он может лишь злиться на самого себя из-за своей же наивности да и трепетать — он расслаблен, масло, кажется, имеет и какие-то эффекты, ведь он невольно скорее начинает терять голову, выдыхать и дрожать. Тяжело — но входят в него легко, сразу двумя пальцами. Они, как пара, вовсе не пренебрегают «тренировками», так что каждый из их разов, чем он чаще, тем лучше проходит — жмут изнутри на его мягкие стенки, словно бы исследуя, разводят пальцы — он буквально ощущает, как стекает с него это масло, как падает на постель — горячо и постыдно, даос лишь губу прикусывает, тихий стон выдыхая — да и слегка ведет бедрами, чтобы насадиться. Действительно ведь... приятно — особенно из-за того, что гладят его не только изнутри, но и по чувствительному месту снаружи. Милый друг не особо много играется — тут нет того, чтобы он одними пальцами его брал, а просто лишь растягивает, как и надо — проходится пальцами так глубоко в его тело, как возможно, сначала двумя, потом и тремя, хорошо подготавливает — Синчэнь это может уже узнать после описаний сегодняшних, спутник его заботиться о нем, как следует и подготавливая, и распаляя — так, что когда в него входят уже медленно, неспешно, он ощущает лишь удовольствие, от которого и всхлипывают. Хорошо... Его удерживают за бедра, не дают куда-то там отойти — а руки его собственные дрожат, чуть ли не надламываются — и больше нет никакой ленности. Потому что начинают буквально вбиваться в его тело, без остановки, не желая, чтобы звук этих влажных хлюпов прервался, чтобы накатывающее удовольствие не прекращалось — становится остро приятно в тот момент, когда берут его волосы, наматывают на кулак — унижает, кожа головы болезненно ноет, когда заклинатель саму голову откидывает послушно, невольно прогибается еще сильнее, да и просто ощущает ломоту во всем теле от столь непривычного положения — ах, его не щадят, шлепают и по ягодицам — не то, чтобы этот действие было само по себе привычным или предписывалось как-то вести себя в постели паре, но, но.... это все невыносимо. Его и правда словно животное берет — милый друг кусается, вдалбливается в чувствительное тело, словно бы его присваивает — даже больно от того, как сталкиваются их тела — милый друг не контролирует себя, впрочем, какой, к гулям, контроль в такой ситуации? В конце концов, Сяо Синчэнь даже просто перестает держать себя — руки и правда надламываются, он упирается головой на подушку, но недолго — волосы его все так же тянут, буквально дерут его, заставляя кричать — столь противоречиво и чувственно, он не может определиться, что именно ощущает. Льют прохладное масло вновь — и именно с помощью него начинают тянуть его член, снизу вверх, словно бы и и не в ласке, а в мучении; хриплое рычание заставляет покрываться мурашками, а смена темпа... О, милый друг теперь уже иначе себя ведет — выходит до конца, чтобы вонзиться быстрым движением, словно таранит, да и повторяет вновь — настолько, что заклинателя ведет по постели, мотает, не оставляя места никаким уж мыслям — и тогда, когда в очередной из таких толчков член остается внутри него, семенем наполняя, даос не выдерживает. Вскрик его слабый — потому что голос давно охрип, не слышен, но... тело содрогается — о, и еще как, Синчэнь невольно ягодицы вздергивает, да и чувствует, как весь он дрожит, изнемогая. Это... слишком ярко, не то, что он может вынести — от того заклинатель рухнул в постель, не в силах отдышаться и отойти от удовольствия.